Рубеж
Шрифт:
– Бесовское наваждение! Врешь, не отвертишься! Тащите попа, пусть екзорцизм читает!
– Погоди.
Возможно, голос сотника Логина и потерялся в общем гвалте.
Но не для нас с Юдкой.
Сотник стоял, неожиданно бледный, постаревший, растерянный. Рядом безмятежно усмехался давешний дедуган, как его?..
Ах, да. Рудый Панько!
Чумак Гринь, старший сын вдовы Киричихи
– …Просто и не знаю, панна Ярина, что делать нам!
Сотникова сидела на постели – и прежде жилистая, теперь она была похожа на обтянутый кожей скелет. Луч солнца косо падал на желтое лицо, и оттого круги вокруг глаз казались гуще, темнее; Смерть, подумалось Гриню в испуге. Что там пан Юдка про Смерть говорил?! В лесу… на дороге… на кровавом снегу…
– Просто и не знаю, – снова начал он, прогоняя страшное воспоминание. – Ни бельмеса ведь не понимают. Никто не слыхивал ни о Валках, ни о Полтаве, ни о самом Киеве!
Сотникова молчала. На минуту Гриню показалось, что его не удостоят ответом.
– И по-татарски тоже не понимают, – проговорила сотникова, глядя мимо чумака. – Но ты-то, говорил, силен руками размахивать и рожи корчить? Столковался?
Гринь вспомнил горячие взгляды безмужней травницы. Втянул голову в плечи; к его-то грехам…
И церкви нету, чтобы грехи замолить. И об Оксане не с любовью вспоминается – с ужасом. Чужая свадьба, и жених под потолком на собственном поясе висит…
– Что с тобой, чумак?
– Не знаю, – пробормотал он, отворачиваясь. – Не знаю, что нам делать!..
Ярина глядела теперь прямо на него. Ишь, развесил сопли, – ясно читалось в ее глазах. Не знает он, что делать! Баба, одно слово. Не мужик.
– Я вот что думаю, – холодно, по-деловому заговорила девушка. – Во-первых, хорошо бы коня раздобыть. Во-вторых, подорожную выправить. В-третьих, разузнать, где тут город, – авось отыщем знающих людей, что и на Киев дорогу укажут, и на Полтаву, а то и о сотнике Загаржецком слыхали.
Гринь перевел дыхание. А ведь могла бы и к чорту послать – иди, мол, чумак, на все четыре стороны, а я сама выпутываться буду; нет, как ни верти, а вдвоем лучше. Хоть какой ни иуда, какой ни предатель – а свой.
Замутило. Лес, выстрелы, снег, крики, копыта…
– Да что с тобой, чумак?!
Гринь сглотнул слюну:
– Так ведь… денег нет у нас, панна Ярина. Кожух я уже продал…
Сотникова сжала зубы. Совсем по-мужски заходили на скулах желваки:
– Еще чего-нибудь продай! Не скупись. Батько мой потом отблагодарит, – девушка не сдержала себя и усмехнулась, да так презрительно, что у Гриня свело челюсти:
– Не надо мне… его благодарности.
Помолчали. Сотникова опять глядела в сторону.
– Панна Ярина… а ведь пан Станислав где-то рядом!
Жесткие глаза сверкнули, как со дна глубокой ямы:
– Он не пан Станислав!
– Не поминать же всякий раз… лукавого! Как-то звать ведь его надо.
– Не надо звать, – панночка овладела собой. – Нам с ним… не сладить, – она потупилась, будто уязвленная собственным признанием. – Батьку надо искать; домой возвращаться. Чует мое сердце, что далеко мы от дома забрались, круто этот чорт завернул… Да не крестись ты! Нет его рядом, он пришел, куда хотел, и ведьма эта черная с ним. След давно простыл…
– И братик мой, – сказал Гринь тихо.
Ярина кивнула:
– Видать, чумак, и правда с братцем твоим нечисто! Пусть себе идут. А нам бы домой…
Гринь не нашел сил ответить. Поднялся и вышел.
…Зрадник! Иуда!
«Съезди, Григорий, туда-то и туда-то и сделай то-то и то-то, и завтра же девка будет твоей. Завтра, чуешь? Свадьбу сыграем».
Как пеленой глаза затянуло. Как песком засыпало; поскакал, разыскал, донес, что велено, слово в слово.
«Ну, спасибо тебе, Гринь! От меня – и от тех людей, кого ты от смерти спас!..»
Пан Юдка сердюков взял да и Гриня с собой прихватил. И Гринь поехал – все в той же пелене.
Сели в засаду. Ждали кого-то. Сперва песня послышалась, потом показался отряд – валковские черкасы, с ними сотникова со своим татарином да пан Рио с подельщиками.
– Пали!
Выстрелы на мгновение разорвали пелену. Так прут, ударив, рассекает жирную пленку на воде. А потом пленка смыкается снова. Гринь, помнится, зачем-то кинулся к надворному сотнику, что-то спросить хотел… Как же, пан Юдка? Как же?!
И все. Ничего больше не помнит, боль ударила, навалилась чернота…
Долго ли он валялся, раненный? Скоро ли встал? Помнится, багрово отсвечивала лысина сурового сотника Логина, и думалось, что петли не миновать, а то и чего похуже…
И хотелось петли. Пали хотелось; предательская пелена повисла клочьями, давая Гриню в полной мере разглядеть дело рук своих – и сожженный Гонтов Яр, и убитых из засады черкасов, и Ярину Логиновну, живьем отданную в руки кровавому Дикому Пану…
А что, если он и вправду – чорт?!
Пекло тебе будет, Гринь-чумак. Руки на себя наложить – новый грех, да не тяжелее прочих. Семь бед – один ответ, все в пекле гореть, в огне неугасимом…
Гринь остановился.
Почти полностью смерклось. Болел бок. Над верхушками неподвижных деревьев висела луна, лысая, как сотник Логин. В отдалении мычала корова – мерно, через равные промежутки. Прямо перед Гринем стояло кряжистое, в бугристой коре, дерево, и с протянутой в сторону ветки свисала веревка с петлей на конце.