Рука
Шрифт:
На приеме были Рэссели, Дэйеры, Коллинсы, Грины, Хасберджеры…
— Хелло, Тед…
— Хелло, Дэн…
Болтают, пьют, сходятся, расходятся, прожевывают нечто имеющее вкус индейки, рыбы или мяса… У меня, сколько помню, завязался в уголке одной из гостиных серьезный разговор с Биллом Хасберджером, который вознамерился направить меня в Чикаго для урегулирования спорного вопроса…
Эти люди — богачи. По всей стране у них капиталовложения, интересы, предприятия. Просто непонятно, почему они проводят большую часть года в нашем уголке Коннектикута.
По сравнению с ними я бедняк. Так же как и доктор Уоррен, с которым я обменялся несколькими словами. Я тогда еще не был пьян нисколечко. Не знаю, с чего это началось.
Вернее, знаю уже несколько секунд, ибо здесь, на скамейке в сарае, после пятой сигареты на меня нашло просветление.
Я бродил по дому, как и все другие. Толкнув какую-то дверь, я ее тотчас же захлопнул, успев заметить Рэя и Патрицию. Это была даже не жилая комната, а ванная, они стояли там вполне одетые и занимались любовью.
Несмотря на то, что мне уже сорок пять лет, увиденное потрясло меня.
Я запомнил во всех деталях мимолетно открывшуюся мне сцену. Патриция взглянула на меня, я уверен в этом. Могу даже присягнуть, что в ее глазах я прочитал не смущение, а лукавый вызов.
Это — очень существенно. Такая уверенность имеет для меня чрезвычайное значение. Сидя в сарае на скамейке, я еще только едва начинаю ощущать всю важность этого открытия, но впоследствии мне достанет времени убедиться, что так оно и было.
Не утверждаю, что именно это толкнуло меня напиться, и все же приблизительно тогда я принялся опоражнивать все стаканы, какие попадались под руку. Изабель накрыла меня за этим занятием, и, само собой разумеется, я покраснел.
— Становится жарковато… — пробормотал я.
Она не посоветовала мне не пить больше. Она ничего не сказала и лишь улыбнулась своей обычной загадочной улыбкой, которая все прощает или…
Или — что? Но об этом позднее. До этого я пока не дошел. Прежде нужно еще во многом разобраться.
Как-то летом я занялся расчисткой сарая, мне хотелось навести в нем порядок, выбросив лишнее и оставив на месте только то, что могло пригодиться. После нескольких часов утомительной работы я позорно спасовал.
И вот сейчас я решил навести такой же порядок в своей душе, прямо здесь, в сарае, сегодня ночью. Разобраться до конца, чего бы мне это ни стоило.
Вот уже заняла свое место сцена — Рэй с Патрицией. Затем вспомнился взгляд старика Эшбриджа. Он не пьяница, но регулярно употребляет спиртное после пяти часов вечера. Эшбридж жирный, но не слишком, а его большие серые глаза всегда слезятся.
— Ну, Доналд?
Мы оба стояли возле буфета, а вокруг нас шумели несколько групп гостей. Разговоры скрещивались, перескакивали с одного на другое.
Почему у меня появилось тогда такое ощущение, словно мы двое вдруг отъединились ото всех остальных? Более точно это можно определить как ощущение сообщничества. Ведь я наткнулся на него минут через пять после того, что увидел в ванной.
Он смотрел на меня спокойно, но все же смотрел. Я-то понимаю, что именно хочу этим сказать. В большинстве случаев на подобных сборищах не принято смотреть на того, с кем говоришь, его присутствие просто ощущается. Говорят. Слушают. Скользят взглядом по лицу, плечу…
А он посмотрел на меня, и слова, с которыми он ко мне обратился, приняли характер вопроса:
— Ну, Доналд?
Что — ну? Видел ли и он то, что увидел я? Знал ли он, что я увидел?
Тон его не был ни мрачным, ни угрожающим. Но он и не улыбался. Ревнив ли он? Знает ли, что у Патриции привычка… Я вдруг почувствовал себя виновным, а он продолжил:
— Ваш друг Сэндерс — занятный тип…
Гости начали разъезжаться. Надевали пальто, натягивали резиновые сапоги, выстроившиеся рядами на подставке для обуви. Открываясь и закрываясь, дверь впускала клубы ледяного воздуха.
Врывался ветер, сперва шум его был монотонным, потом начал рывками усиливаться, и гости тревожно спрашивали:
— Снег не перестал?
— Нет.
— Как бы не разразилась снежная буря!
Почему я, вопреки своему обыкновению, продолжал пить, этого я еще и сейчас не понял. Я переходил от группы к группе, и хорошо знакомые мне лица принимали совершенно новое выражение. Кажется, я зубоскалил, и Изабель заметила это.
Начало ощущаться всеобщее беспокойство. Многие приехали издалека, одни из окрестностей Нью-Йорка, другие из Массачусетса — им предстояло проехать до дома около сорока миль.
Я оставался одним из последних. Каждый раз при отъезде новой группы я слышал раскаты голосов, возгласы, и все более резкие порывы ветра врывались в дверь.
— Через час снегу навалит больше чем на метр.
Не помню, кто сказал это. Потом Изабель самым естественным образом, без всякого нажима, как и подобает примерной супруге, взяла меня под руку, давая тем самым понять, что нам тоже пора уезжать.
— Где Мона?
— Она пошла за своей норкой в комнату Пат…
— А Рэй?
Рэй стоял передо мной, Рэй — такой же, каким он был всегда и каким я знал его вот уже двадцать пять лет.
— Едем? — спросил он.
— Пожалуй, да…
— Кажется, не видно ни зги…
Прощаясь, я не пожал руку Патриции, хотя прежде всегда это делал.
Получилось довольно подчеркнуто, и я ощутил от этого какое-то смутное волнение. Обратил ли старик Эшбридж внимание на мое поведение?
— В машину, дети мои!
У подъезда осталось не больше трех-четырех машин. Пришлось идти согнувшись, до того силен был ветер, свирепо швырявший нам прямо в лицо заледеневший снег.