Русалка
Шрифт:
Петр прикрыл глаза и оперся лбом на руки, не обращая внимания на боль в локте.
— Моя дочь, — продолжал бормотать старик за их спиной, — как раз и является подобным его созданьем. А ты — ее. И это тоже хорошенько запомни.
Петр ничего не сказал на это слегка тревожное утверждение. Он только злобно взглянул на старика, который сидел сзади них со своей книгой.
— Он предупреждает тебя об осторожности, — сказал Саша.
— Он всегда находит самый отвратительный способ, чтобы сказать это. — Он взял кувшин у Малыша, который с нетерпеньем ожидал этого, откупорил и влил приличную порцию в его уже заранее открытый рот: Малыш заслужил это.
Подумав над этим, Петр добавил ему еще немного.
Кувшин, почти наполовину пустой, казалось, не стал от этого легче. Он не стал, как начал неожиданно припоминать Петр, значительно легче и в течение дня.
Петр завернулся в одеяло и уснул, справедливо полагая, как не раз сам любил говорить, что может быть лучше этого в подобных обстоятельствах? Видимо, наконец-то Саша добрался до этого очень маленького желания, очень осторожного маленького желания, которое должно было пойти лишь на пользу Петру и ради которого Петр готов был приставать и придираться к нему, если бы на него не свалилось столько бед, большинство из которых Саша считал своими ошибками.
Саша включил и кувшин в очередную дюжину своих желаний, некоторые из которых были еще не вполне ясными для него, а те, которые он так еще и не включил до сих пор в общую сумму по тем же самым причинам, что и Ууламетс, он продолжал обдумывать про себя, совершая в голове долгий процесс вычислений, словно мудрый паук, который, начиная ткать паутину, старается придать ей с самого начала столь регулярный узор, который он, при первой же открывшейся ему опасности мог бы произвольно изменить. Он не имел возможности записывать свои стежки, но он старался «завязывать» в своей памяти отдельные «узелки» этого причудливого рисунка, которые желал надолго запомнить…
И в то время, пока Ивешка бродила около него, выказывая ему свое раздражение и недовольство, как будто его попытки понять происходящее так или иначе вселяли в нее ужас, ее присутствие затеняло и его собственные мысли.
Тут он припомнил, что она умерла почти в его возрасте.
Он отметил этот факт в своей памяти, в той ее части которая была отведена для всего, связанного с Ивешкой.
Фактически она оставалась молодой все эти годы, потому что, как казалось ему, она могла лишь узнать очень многое о разных сторонах окружающего мира, так и не сумев познать на деле ни одной из этих сторон, временами поступая так, как и следовало поступать шестнадцати летней девочке, по его мнению, особенно в отношении Петра…
«Нет» — чувствовал он ее протест, доносившийся к нему через пространство над костром.
Возможно, продолжал рассуждать он, что и в отношении собственного отца она тоже поступала таким образом, и отложил в памяти очередной «узелок». Может быть, для взрослых людей Ивешка была более сложной загадкой, чем даже он сам: работая в «Петушке», он смог повстречать очень многих людей, тогда как она встретила за всю свою жизнь лишь несколько живых душ, да и те были колдунами.
С тех пор, как она умерла, подумал Саша, она могла встречать и других, на их собственное горе и беду…
Теперь она оказалась еще ближе к нему и была еще более раздраженной, о чем Ууламетс прекрасно знал. Он понял это, даже не оглядываясь по сторонам. Ууламетс неожиданно потерял нить рассуждений, и он тут же вспомнил про кувшин, который он непреднамеренно заколдовал: ведь это был самый успешный опыт его собственного колдовства. Небесный Отец! Кувшин уцелел от катастрофы и едва не стоил жизни Петру, все произошло точно так, как и предупреждал его учитель Ууламетс: Волшебство слишком просто дается молодым…
Но ведь ничто не препятствовало в тот момент его колдовству над кувшином: ведь не было никого, кто мог пожелать, чтобы кувшин разбился, никто даже не имел на этот счет противного мотива, и Бог свидетель, что в его голове не было никаких сомнений в тот момент, когда кувшин летел по палубе, а он хотел, чтобы тот остался цел.
Волшебство давалось чертовски просто, и кувшин доказал это: он был весьма равнодушен к таким малым проявлениям колдовства, находясь в самой гуще колдовства большого и опасного, которое рассеяло его внимание заставило уверовать в то, что и он может не задумываясь выпускать в окружающий мир безопасные желания…
Но его колдовство над кувшином не было, на самом деле, столь безвредным. Оно, несомненно, было более мощным, чем те средства защиты, которые он в этот момент предоставил самому Петру, и причины этого он не мог пока полностью понять… если…
Если только его колдовство над Петром имело трещины, например, в виде сомнений…
Но это была не та нить рассуждений, с которой он начал. Он неожиданно обнаружил какое-то беспокойство в своем сердце, чувствуя, как вокруг него нарастает волна желаний, которые он почти ощущал как прикосновение щетки к собственной коже, или как некий иллюзорный круг, который он часто представлял себе.
Сзади него раздался голос Ууламетса:
— Русалка и есть желание уже сама по себе. Ведь желание никогда не умирает. Желание отомстить, например. Именно так можно описать мою дочь.
— Но леший помогал ей, — очень осторожно сказал Саша и чуть повернулся, чтобы взглянуть на него. — У меня не было никаких отрицательных ощущений… относительно лешего. Наоборот, он, на самом деле был…
— Бывало, около нашего дома появлялся, один, — сказал Ууламетс. — Но вот давно уже его нет. Спроси у моей дочери, почему?
— Но в этом не было ее вины? Она не просила этой помощи…
Небесный Отец, неужели в рассказе старика о своей дочери есть какая-то брешь? Эта мысль неожиданно пришла к Саше, а по какой именно причине, он так и не понял. Не имело никакого значения, что рассказывал Ууламетс в первый раз, Саша никогда не верил в самоубийство его дочери: если колдун, на самом деле, захочет умереть…
Все наши мысли приходят к нам от Ивешки, подумалось ему. Возможно, что это и рассказы белого Призрака, а возможно, что и рассказы самого водяного, передаваемые прямо через нее. Петр был прав: слишком много колдунов, и слишком многие из них врут…