Чтение онлайн

– Что, снова тебе неймётся, ворона старая? Опять по души пришла в мир людской?

Захохотала старуха, затряслась мелко-мелко:

– Да и ты я вижу тоже здесь? Давно ли? Сколько тебе нынче годков?

– Сколь ни есть все мои, – пресекла её Глазливая, – Пошла прочь с моей деревни.

– Ох-ох, испугала! Возьму своё и уйду.

– Нет тут твоего, карга!

– А это мы поглядим, – ответила злобно старуха.

Подошла она к Ивану, парню молодому да статному, стоит тот перед ней ровно каменный, слёзы только из глаз сами льются. Сила в парне недюжинная, а стоит и сделать ничего не может, сковала его ведьма проклятая. Только было подняла старуха руку, чтобы ко лбу его притронуться, как упала Глазливая на землю, затряслась, забилась, а после вытянулась вся в струнку и замерла. И вдруг изо рта её голубица белая выпорхнула и на старуху кинулась.

Каркнула та по-вороньи и вороной оборотилась. Сцепились они в воздухе, только перья летят. А люди стоят и помочь не могут, нет сил пошевелиться. Лишь смотрят что-то дальше будет. А голубица клюёт и клюёт каргу, но вот изловчилась та и подмяла голубицу. У той крыло-то одно подбитое было. Вспомнили люди, как вчера кто-то камнем в Глазливую бросил да руку ей сильно зашиб.

Погибать стала голубица, до крови её ворона клюёт. И тут вдруг Иван силу в руках почуял, видать всё же ослабели чары карги старой. Схватил он палку с земли да и ударил ею, зашиб ворону. А голубица белая на земле лежит, не шевелится. Тут туман спадать начал, рассеялся, солнце выглянуло. На месте карги старой лишь горстка перьев чёрных осталась. И голубица пропала, как не было. А на её месте Глазливая лежит.

Подбежали люди к Настьке, руки-ноги ей растирают, а она не слышит, не видит, словно мёртвая лежит. Плачут люди над спасительницей своею да не откликается она. Тут бабка Поля подошла, расступились люди, замолкли.

– Попробую я ей помочь.

– Баба Поля, что за голубица то была?

– Душа это была Настина. Старуха та чёрная – неживая она, из мира мёртвых приходила, потому и не могут с ней живые бороться. Вот Настя и отдала жизнь свою, чтобы старуху победить, чтобы из тела своего выйти да в бой вступить с мёртвой ведьмой.

Опустили люди головы, тоска их взяла, всю жизнь они над Настькой потешались, за дурочку принимали, а она непростая, видать, была.

– Спаси её, бабка Поля!

– Да уж попробую.

Достала бабка из кармана траву сухую, подожгла, вокруг Насти три круга обошла, после деревяшку какую-то кругленькую достала, навроде медальончика, на грудь ей положила, да как ударит вдруг по тому месту. И открыла Настька глазищи свои голубые, вздохнула, на людей оглянулась. А те от радости плачут, благодарят спасительницу свою. Долго ещё не расходились. Говорили да обнимались.

И вот что интересно, с той поры Глазливая-то обычной девкой сделалась. Ни стишков своих не читала, ни босая в дождь и снег не бегала, косу стала заплетать, речи умные говорить. А когда про старуху ту её спрашивали, отмалчивалась, а то отвечала, мол, не было такого, не помню ничего. То ли и вправду не помнила, то ли нарочно так сказывала.

А немного времени спустя Иван к ней посватался. Свадьбу на Покров сыграли. Зажили как все. И не было, говорят, в той семье никогда разладу.

Этот странный и вычурный дом с лепниной, стрельчатыми окнами и миниатюрными балкончиками, на которых едва ли смог бы поместиться кот, стоял в самом центре оживлённой улицы. Дом обнесён был высоким забором и, кроме того, закрыт был со всех сторон разросшимся старым садом, сквозь густо переплетённые ветви деревьев едва проглядывали пара балкончиков и колонны крыльца.

Дому было много лет. Поговаривали, что выстроил его для своей семьи какой-то цыганский барон, но прожили они в своём дворце недолго, один за другим умерли все дети, затем мать семейства, а после сгинул невесть куда и сам барон. То ли уехал подальше от невыносимого горя, то ли ещё что с ним случилось. В то время это особо не выясняли.

Спустя положенное время дом отошёл наследнику – младшему брату барона. Тот был парнем молодым и горячим. Переехав в такой дворец, закутил он по полной, ежедневные гулянки, попойки с друзьями и прекрасными девицами… Денежную часть наследства лихой цыган промотал уже в первые несколько месяцев. А затем принялся распродавать имущество. Друзья как-то быстро испарились, нарядные девицы не отплясывали больше по ночам в большой зале, уныние и тишина поселились под высокими сводами.

То ли внезапно постигшая нищета была тому причиной, то ли что ещё, только вскоре нашли наследника лежащим на полу посреди той самой залы. Он застыл в позе молящегося человека – преклонив голову и сложив руки. Поскольку жены и детей у него не было, похоронили ромалы наследника всем табором, да и уехали прочь с этого места, бросив свои домишки, что стояли кучей на окраине городка. Старейшая цыганка табора сказала, что место это проклято, и через барона проклятие падет и на головы всего табора. Потому уходить нужно было с этих краёв.

После того долгое время дом стоял в одиночестве, несмотря на то, что кругом кипела жизнь, по улице сновали повозки и люди, кричали торговцы, зазывая покупателей, ребятишки катали обручи и гонялись за голубями, весело хохоча. Шли годы, сменялись эпохи, но над домом время было будто бы не властно. Он стоял совершенно нетронутый ветрами и дождями, здесь не бывали расхитители имущества и просто мелкие озорники, здесь не ходили даже кошки.

Кругом перестраивались здания и мостились дороги, менялись наряды прохожих и автомобили, но цыганская усадьба, как прозвали её в народе, стояла цела и невредима. Это казалось невероятным, но даже стёкла за ажурными решётками высоких стрельчатых окон оставались целыми.

Конечно же были попытки властей занять данное здание и устроить в нём что-то полезное для города, однако всё было безуспешно. Срывались сделки, ломалась техника, рабочие отказывались вдруг работать по непонятным причинам, и вновь дом стоял в безмолвном одиночестве своём, лишь иногда мелькал в тёмных окнах блуждающий голубоватый огонёк.

Так было до того дня, пока на ступенях старого дома не оказалась девочка. На вид ей было лет двенадцать, худенькая, с коротко остриженными чёрными волосами и бездонными голубыми глазами на бледном личике. Девочка одета была в потёртые джинсы и безразмерный свитер непонятного цвета, по всей видимости бывший когда-то зелёным.