Чтение онлайн

Маша подошла к окну и остановилась, опершись о широкий подоконник. Если бы не разросшийся кустарник и старые тополя, Маша увидела бы в темноте огоньки порта и дальних батарей. Но теперь она различала только колеблющийся огонь на Сигнальной горе, где обычно находился крепостной флаг.

В кабинете становилось шумно. Чэзз просил позволить Магуду уехать из Петропавловска на клипере "Св. Магдалина", и вскоре американец покинул кабинет, удовлетворенно бормоча что-то себе под нос.

Маше пришлось долго стоять, прижавшись к деревянной стене. Двери кабинета стали часто открываться, пропуская выходивших оттуда людей. До слуха долетали обрывки фраз, короткие диалоги. Люди толковали о молчаливости Изыльметьева, хвалили поручика Гезехуса за храбрость, но сомневались в его опытности, жаловались на чье-то тиранство и грубость характера.

– Ядра калить - не печь топить!
– запальчиво объяснял кто-то. Допустите неопытного юнца - он вам пороховой погреб на воздух поднимет, костей не соберете...

Прошел полицмейстер Губарев, злобно бормоча себе под нос:

– Черт побери... Этого еще недоставало... Обремизился!..

Наконец в коридор вышел Зарудный. Маша прижалась к стене.

Из кабинета выскользнул мичман Попов. Он догнал Зарудного, обнял его за плечи и сказал звонким, юношеским голосом:

– Как я счастлив, друг мой! Как я безмерно счастлив!

– Еще бы!

– Ты пойми, казенная душа, величие этого слова: батарея!
– ликовал Попов.
– Ба-та-ре-я!

– Самая дальняя!
– поддразнивал его Зарудный.

– Пусть!

– Самая дрянная...

– Неправда!
– воскликнул мичман.
– Не смей так говорить! Чудо-батарея! Слышишь...

– Мастеровые в порту называют ее "кладбищенской".

– Отлично! Пусть она станет кладбищем для врага!

В гостиной громко засмеялись, и Попов спросил:

– Заглянем?

Зарудный помедлил ответом.

– Не хочется.

– Ну и ладно, - согласился Попов, все еще охваченный радостью. Пошли! Беда мне с тобой, - сказал он, открывая выходные двери, - у тебя душа моряка, романтика, а определился ты по письмоводительской части. Роковая ошибка.

Они вышли, и Маша не расслышала ответа Зарудного.

Маша вернулась в гостиную в тот момент, когда Дмитрий Максутов внес предложение, которое не умерило шумного веселья, но внесло в него элемент тревоги, со всех сторон обступившей в этот вечер дом Завойко.

– Предлагаю назначить на главные роли по два кандидата!
– закричал Дмитрий, покрывая гул голосов.

– Зачем?
– огорченно спросила девица, только что назначенная на роль Анны Андреевны.

– Убьют одного - другой заменит, - пояснил Дмитрий.

Мысль Дмитрия на мгновение поразила всех. Это придавало всей затее большую серьезность, как бы включая ее в круг военных приготовлений.

– Дети!
– скептически заметил Александр Максутов, наклонившись к Юлии Егоровне.
– В этом весь Дмитрий. Эффектно. Трогает за душу, но, в сущности, ничего в жизни не меняет.

В этот вечер Семену Удалому не нужно было возвращаться в казармы.

Он был отпущен в порт ладить старый плашкоут, чтобы с рассветом плыть в Тарью, на юго-западное побережье Авачинской губы за партией кирпича для Озерной батареи.

Только после вечерней зори, когда густая темень заполнила петропавловское межгорье, Удалой скинул измазанную смолой рабочую голландку и направился в поселок. Шагал он не напрямик - чтоб не встретиться с кем-нибудь из офицеров, - а в обход служебных зданий к основанию кошки и дальше по темному склону Петровской горы. Уверенно шел знакомыми тропами и, дойдя до избы, где жила Харитина, приотрыл дверь и тихо окликнул девушку. Отозвался ворчливый старушечий голос, но Удалого это не смутило - он присел на бревно и раскурил трубку.

Харитина вышла из избы и спросила удивленно:

– Что это вы... среди ночи?

– А нам ночь не указ, - улыбнулся Удалой.
– Значит, вахту стоим.

– Вахту на корабле держат...

– В Тарью еду, - объяснил матрос - На кирпичный завод. У причала плашкоут ладим. Вот и пришел "до свиданья" сказать...

Харитина недоверчиво повела плечами и сказала со смешком, заглушая волнение:

– Не за море плывете. Какое тут прощеванье...

Матрос уверенно взял ее руку. Харитина не перечила ему.

Удалой проговорил с затаенной, из самого сердца идущей тоской:

– Не гадал матрос, что сердце по девке сохнуть станет... Да как сохнуть!.. Запоет в лесу птица, а мне твой голос чудится. Взойдет солнышко, волну вызолотит, а я тебя одну вижу, ровно марево какое сладкое...

Пришло первое счастье ее горькой, скудной жизни, и оно оказалось таким огромным, что оглушило девушку и на мгновение отняло у нее волю, способность двигаться, отняло и давно созревшие слова любви. Но только на мгновение...

Затем она подалась к Удалому, руки потянулись к красноватому огоньку трубки, который тоже неуверенно двигался к ней, и вдруг услышала тяжелые, приближавшиеся к ним шаги.

Харитина успела только шепнуть Удалому: "Он, он, берегись!" и схоронилась в сенцах, даже не прикрыв двери.

Губарев был пьян. Он едва не наткнулся на стоявшего неподвижно матроса. Удалой растерянно улыбался, но глаза его даже в темноте горели злым, настороженным огоньком.

Полицмейстер узнал рослого матроса с "Авроры", выхватил у него из рук трубку и закричал: