Чтение онлайн

– Нужно помочь друг другу, - просто ответил Бэрин.
– И даже Камень Одина тебе то же рече, - улыбнувшись, добавил он.

Гости зашевелились, довольные поддержкой друида, но последнее слово оставалось всё же за Рюриком.

Бэрин сел на место, тяжело вздохнул и уставился на Рюрика: "Ты же всё чуял! Там… ведь там же истоки твоей крови! Ну! Сказать?! Нет! Пусть Гостомысл сам… Ох, бояре, ильменские мешки, ну держитесь!.. А Полюда хорош! Крепкий посол!" - хмуро думал Бэрин и ждал ответа от князя.

Рюрик, тяжело обдумывая ответ, уловил все: напряжение поз и взглядов жреца и Полюды, их обоюдную недоговорённость, какую-то затаённость и… свою неожиданную тягу к Восточной Словении, но тело сковала непонятная нерешительность, и он смолчал.

Эфанда не знала, куда деть влажные от волнения руки. Дагар напряжённо ждал княжеского решения.

Рюрик молчал. Ему опять вспомнился этот сон - разорённое гнездо ласточки и грозный знак - подстреленный хворый сокол… Князь рарогов оперся взглядом в столешницу и тяжело молчал.

Гости и хозяева боялись обмолвиться словом.

Ромульд настороженно вглядывался в Рюрика. Он хотел по выражению его лица понять, на что решится сейчас князь. Вряд ли жизнь ставила перед ним задачу труднее.

Эбон благодарен был Бэрину за прекрасную речь и знал, что других слов больше не потребуется.

Олаф с беспокойством вдруг ощутил огромную пустоту, пугающую своей неизвестностью. Он весь сжался. Рюрик нужен ему. Рядом с ним спокойно и уверенно. И тут же почувствовал облегчение. Пока Рюрик здесь - не он, Олаф, вождь племени, а князь. Не будет князя рядом, с ним, Олафом, начнут считаться, его воля будет решать судьбу племени.

Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: "Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю".

Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили своё внимание на князя.

Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.

Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.

– Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, - глухо проговорил он и глянул: разгорячённым взглядом на Гостомыслова посла.

Домослав облегчённо вздохнул.

Вадим сжал руки и убрал их со стола.

А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:

– Те, кто живёт в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя… - Затем Рюрик перевёл взгляд на Домослава и спросил: - Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?

Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.

– Ты прав, - тихо ответил за своих советников Домослав.
– Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.

Рюрик облегчённо вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:

– Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен!
– Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: - Всё остальное решим завтра…

эту тёплую, ясную осень 6370 года от сотворения мира [68] тесный брёвнотканый Новгород бурлил, как никогда.

Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племён: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и ещё только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далёкого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.

Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:

– Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех!
– зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.

– Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, - прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места.
– Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же - никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи - хозяева?
– яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: - Да кривичи заманят меня в кирбы! [69] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места!
– Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на своё место.

Советники засмеялись, а Гостомысл, распоясав от жары меховую перегибу [70] и вытерев потный лоб, хмуро ответил:

– Передай своим кривичам, Лешко, что от нападок норманнов, финнов и прочих соседей твои отважные соплеменники пусть сами ся сохраняють. И союзная казна нашего края не будет выделяти вам ни одной гривны для покупки оружия! Управляйтесь сами как можете? Сможете потопите всех пиратов во своих болотах - топите!
– Посадник махнул на Лешко рукой и сердито отвернулся от него.

– А лягушки где квакать будут?
– смеясь, спросил старейшина дреговичей Мстислав, сидящий крайним на правом конце беседы, занятой советниками.

Лешко круто развернулся вправо, в сторону Мстислава, отчего его сустуга задела соседа слева, старейшину полочан, боярина Золотоношу. Последний возмущённо отпихнул от себя полу сустуги Лешко и пробубнил:

– Я ведь не варязи-россе, чего махаешься? Советники засмеялись: кто громко, кто - сузив глаза, зло, тихо, а кто лишь хихикнул в рукав сустуги, с любопытством оглянувшись при этом на пришельцев.