Чтение онлайн

Он поднял обе руки вверх, обращаясь к божеству, и тяжело вздохнул, зная, что новгородский князь не сразу переварит сказанную им правду.

Вадим вскочил и метнулся к выходу. У самой двери светлицы князь остановился, оглянулся на Гостомысла и хотел было что-то ему сказать, но посадник вдруг быстрым суровым взглядом приковал его к порогу, и князь не посмел ослушаться.

— Боле меня, старика, в дела Рюриковы не впутывай! — грозно прошептал он. — И людей моих своим шатанием не прельщай! — тихо, но строго наказал Гостомысл и отвернулся от разгоряченного князя.

Вадим быстро оценил все и, стоя у порога светлицы, вдруг угрожающе проговорил:

— Об одном прошу, старейшина: не мешай мне, коль чего заподозришь. Не мешай!

Гостомысл вздрогнул, с гримасой ужаса на лице обернулся к князю и не смог произнести в ответ ни звука. Резкая боль пронзила грудь, и посадник вновь схватился за сердце.

— Я Словении! — как будто издалека услышал он голос Вадима. — И дозволь мне до конца испить свою чашу!

Князь рванул на себя тяжелую дверь светлицы и быстро вышел.

Гостомысл безнадежно махнул рукой вслед ушедшему, горько вздохнул, согнулся в три погибели и мрачно задумался.

Вадим стрелой слетел с крыльца дома посадника и пересек просторный двор. Меховая сустуга на князе широко развевалась, длинные полы трепал сырой холодный ветер, но Вадим не замечал ни холода, ни сырости. Отворив рывком калитку, он едва не сшиб с ног известного новгородского волхва-кудесника, которому, наверное, было не меньше ста лет, но держался этот мудрый словенский жрец еще прямо, был седоголов и длиннобород. Уступить бы дорогу Ведуну, не лететь бы буйным ветром навстречу, но зло кипело так бурно в душе новгородского князя, что даже заветы, усвоенные с детства, о почитании мудрой старости не приостановили его бега.

Ведун посторонился, уловил безумство взглядя новгородского князя и прошептал ему вслед:

— Идеть, словно леший, а душа горить, яко огонь! Совы… правду, ведаю, глаголили…

Вадим убежал, не слыша Ведунова пророчества, а кудесник неторопливо переступил порог Гостомысловой светлицы.

— Доброго тебе духа, новгородский владыка! — старческим голосом произнес он и поклонился главе объединенных словен.

— А-а! — хрипло протянул новгородский посадник, тяжело разгибая спину и поднимаясь навстречу кудеснику. — Ведун, глашатай судьбы, идет! — с грустной улыбкой поприветствовал он волхва и с трудом договорил: — А я только что хотел послать за тобой. Учуял ты мой зов. — Пряча усталость и превозмогая боль, все еще державшуюся в груди, Гостомысл подошел к старцу и печально проговорил: — Что молвишь, мой мудрый ср-ветник?

Он обнял старика и усадил рядом на широкую беседу за стол.

— Цежи отведаешь? Али киселька гречишного? — Гостомысл подвинул Ведуну два глиняных блюда. Старик поклонился благодарно, осторожно взял в руки блюдо с гречишным киселем, отпил немного и проницательно оглядел посадника.

— Что-то ты не бойкой нонче, — нерешительно произнес кудесник, но Гостомысл махнул рукой.

— Бывает! Поведай лучше, с чем пришел, — попросил посадник и подсел поближе к Ведуну. — Сказывай, о чем душа болит!

— Поведаю тебе совиную бойню, — неторопливо проговорил волхв и отпил еще немного киселя.

— Что-о? — недоверчиво протянул Гостомысл и уставился на Ведуна. — Ты молви суть, а не… совиную бойню, — заторопил он его, поглаживая правой рукой грудь.

— Не гори, яко шарлахе! — предупредительно остановил старик посадника, настороженно наблюдая за беспокойными его руками.

Гостомысл, морщась от скованности в груди, засмеялся.

— Сколь красных красок ты ведаешь! — удивленно воскликнул он. — И со всякими меня равняешь! — снисходительно заметил посадник.

— А ты зришь себе, коли злобою кипишь? — терпеливо спросил Ведун, шутливо ткнув пальцем в лоб посадника.

— Нет, — ответил Гостомысл и смеяться перестал.

— Коли злобою мучишься, толи яко алый маки бывают, — проговорил Ведун и испытующе глянул на посадника: — Сказывать ли о совиной-то бойне? Али все сам учуял? — тихо спросил он.

— Почти, — грустно начал посадник, — сам все учуял, но твою лесную весть не ведаю. Сказывай о совах! Николи они вроде и не дрались меж собой. Когда сие было?

— Этой ночью, — ответил старец, снова вглядываясь в обеспокоенное лицо посадника.

— Это… намек на… близкие события? — быстро спросил явно испуганный Гостомысл. — Ныне полнолуние, — рассеянно произнес он и со страхом поглядел старцу в его еще удивительно голубые глаза.

— Да, — ответил Ведун, не привыкший скрывать свои приметы от новгородского владыки.

— Тогда сказывай скорее, — живо потребовал тихим голосом посадник.

— Давно я этого не видел, — дивясь, начал старец, а Гостомысл уселся поудобнее и приготовился слушать.

— К ночи все твари лесные уснули, и нигде не было ни шороху, ни писку, — как дивную сказку, сказывал Ведун своим тихим, заговорщическим голосом недавнюю лесную быль. — Я оглядел небеса и не нашел ни облачка; а луна, яко Лель, блисташе, — завороженно воскликнул он. — Вдруг слышу: летит и крылами близко-близко машет, я аж согнулся от страху, — сознался, улыбнувшись, старец, посмотрев на сосредоточенное лицо посадника, и, передохнув, таинственно продолжил: — Перелетела чрез меня одна сова, села на молодую сосну и ждет. Немного погодя летит другая и прямо на первую, в лоб1 Я аж ойкнул! Давно ведаю, что совы к дому прилетают ко смерти, а к чему совы бьются, боюсь и думу думать, — горько признался мудрец и оглядел согнувшегося посадника.

Гостомысл нахмурил лоб и призадумался.

— Ну, и все? — удивился он.

— Нет, не все, — мягко возразил мудрец. Он, казалось, думал: продолжить или нет — и, решившись, тихо добавил: — Яко зло бились две совы и молча! Прилетела третья тогда, когда вторая заклевала первую. И опять без писка, без карканья, молча, клювами друг друга, с остервенением стуча то в лоб, то в глаз, я аж затаил дыханье…

— Ну, и кто кого? — нетерпеливо спросил посадник, глянув из-под лохматых бровей на кудесника.