С корабля на бал
Шрифт:
— Почему же, нормальное желание. А что, вы говорите, там будет?
— Да какой-то вечер. Я, честно говоря, и сам толком не знаю. Но тоже зван. Придется пойти, хотя у меня сегодня важные переговоры по кредитам… в общем, работы хватает.
— У меня тоже, — быстро произнесла я, — ну что ж… а что она сама не позвонила?
— Стесняется, — отозвался Гроссман. — Хотя может и позвонить. Сейчас сидит дома и твердит какой-то немецкий стишок. Ей сегодня с ним выступать. Волнуется. Юля… я очень прошу вас пойти. Катя к вам привязана, она будет очень рада. Без матери растет, я все время на работе… ну, вы же понимаете?
— Конечно, Борис Евгеньевич, — сказала я. — Хорошо, я непременно приду. Только, насколько я знаю, туда иначе чем по пропускам и не попадешь. Гимназия привилегированная, да и не вы один там из высокопоставленных родителей будете. Я, конечно, могу по документам ФСБ, но…
— Не надо, — быстро ответил банкир. — Там будет начальник Тарасовского УФСБ Платонов и соответственно куча его людей, у Платонова сын тоже учится в этой гимназии… а я помню, что у вас с ним отношения не сложились. Так что я сам договорюсь насчет вас.
— Хорошо, Борис Евгеньевич.
— Я вам очень благодарен, Юля. Я знал, что вы не откажетесь. Я пришлю за вами машину в половине седьмого.
— Нет, не надо. Я сама подъеду.
Гимназия номер два являлась самым престижным средним учебным заведением в городе, оснащенным новейшим школьным оборудованием и укомплектованным прекрасными учителями. В гимназии среди учащихся были дети городской элиты. Она располагалась в просторном трехэтажном доме на Казанской улице. Здание было обнесено высоченной оградой с белыми каменными столбами-основаниями.
Точно такая же ограда была у здания областного правительства.
Впрочем, не исключено, что заказ выполняла одна и та же фирма.
Я подъехала к воротам гимназии, когда сюда уже съезжались многочисленные «мерсы», «БМВ», «Ауди», джипы всех моделей и модификаций. Впрочем, мой серебристый «Ягуар» мог дать фору многим из перечисленных автомонстров как по цене, так и по характеристикам.
Рослый охранник у ворот пристально посмотрел на номер моей машины, потом скользнул глазами по листку в своих руках и махнул рукой — проезжай.
Точно так же не возникло проблем с проходом в гимназию: Борис Евгеньевич все устроил самым удачным образом.
Его и Катю я увидела сразу.
Они стояли у окна и что-то спокойно обсуждали. Катя выглядела довольно веселой, но ее веселость была несколько наигранной. По всей видимости, девочка чувствовала себя немного напряженно и прокручивала в голове все приближающийся момент: она на залитой светом сцене, одна — перед всем залом…
Она была одета в форменное парадное платье гимназии и непрестанно теребила тонкими пальцами рукав.
Борис Евгеньевич, высокий солидный мужчина, еще молодой, но уже лысеющий и несколько одутловатый, выглядел устало и озабоченно.
Веки припухли, глаза были красные от бессонницы. Наверно, мысли его витают где-то далеко от щебетания дочери.
— Добрый вечер, Борис Евгеньевич. Привет, Катя, — сказала я, приближаясь. — Ну что… как дела?
На Катином лице с милыми веснушками, как это бывает у очень светлокожих людей, вспыхнула широкая улыбка:
— Юля? Пришла, да? А я думала, что ты не сможешь… или не… я рада, что ты пришла. Вот и папа говорит, что ты должна прийти. А я сегодня буду читать на немецком стихотворение этого… Шиллинга. Вот папа говорит, что немецкий язык в нашей области очень-очень… актуален. Правда, папа?
— Правда. Только не Шиллинг, а Шиллер, наверно, — с кислой улыбкой ответил Гроссман. — Шиллинг — это такая английская монета была.
— А у тебя есть?
— Есть, — ответил Борис Евгеньевич, который являлся счастливым обладателем богатой коллекции монет. Многие из них были завидными раритетами и представляли значительную даже в сопоставлении с финансовыми активами Гроссмана ценность.
— Покажешь, как домой придем, — сказала девочка и повернулась ко мне: — А ты, Юля, где такой красивый костюмчик взяла? Папа, я тоже такой хочу.
Гроссман только пожал плечами: ну, видите?
— Катя, одно дело, как одевается девочка, а другое дело — как одевается уже взрослая дама, — сказала я примирительно. — Вот прочитаешь стихотворение Шиллера, поумнеешь…
— Да что ты мне рассказываешь, как трехлетней? — неожиданно довольно грубо перебила Катя. — Взрослые дамы! Взрослые дамы не столько одеваются, сколько раздеваются… да.
— Катя, это что еще такое? — строго спросил Гроссман и поправил галстук.
— А что Катя? Как охранник Юрка приволок телку к нам в дом… рыжую шалаву в точно такой же занюханной кожаной юбке, как вот у Ирки-лахудры из параллели… так это ничего, а как я что, так «Катя, Катя!». Что Катя? И теперь…
— Ладно, нам пора, — поспешила вмешаться я, — а то скоро концерт начнется.
— Да, конечно, — спокойно сказал Гроссман, которому такие монологи дочери, по всей видимости, были не в диковинку.
Борис Евгеньевич повернулся и медленно направился по коридору, а за ним в некотором отдалении последовал словно связанный с боссом невидимыми нитями телохранитель.
Второй бодигард, высокий атлетичный парень модельной внешности, посмотрел на Катю довольно свирепо, и по выражению его аккуратно выбритого лица и по тому, как раздулись узенькие ноздри и искривились губы, выталкивая какое-то ругательство, — по всему этому я поняла, что упомянутый Катей аморальный охранник Юрка и этот молодой человек, косо глядящий на дочь своего босса, есть одно и то же лицо…
Глава 2 Тарасовский римэйк питерского «гимназического» инцидента
Сидя в первых рядах большого актового зала гимназии, я не вслушивалась и не вглядывалась в то, что говорили, разыгрывали и пели на сцене отпрыски влиятельных родителей. Банкир Гроссман и вовсе не смотрел на гимназистов, а вполголоса говорил по мобильному телефону и косился куда-то вправо, как будто увидел там интересующего его человека.
Клеветнически опороченный еще в коридоре красавчик-охранник Юра время от времени поглядывал в мою сторону и интенсивно сопел.