Чтение онлайн

Это казалось хорошим началом, но, к сожалению, на этом дебаты прекратились. Политические профессионалы и интеллектуалы старательно обходили этот вопрос стороной. Таким образом, только «говорящие сверчки» и те, кого Франческо Коссига эффектно назвал «вдовами чрезвычайного положения», остались при своем мнении.

Во Франции и Германии такие люди, как Жан-Поль Сартр и Генрих Бёлль, заявили о себе в дебатах вокруг вооруженной борьбы. Итальянские интеллектуалы, с другой стороны, за исключением изолированного Леонардо Сциаскиа, хранили молчание: осторожность, возможно, вызванная страхом?

Я не знаю, может ли страх быть адекватным ключом. Лично я вижу в их отсутствии более гнусное и глубокое движение. Что-то, что не касается конкретно их отношений с вооруженным явлением 1970-х годов, а исходит из более отдаленных моделей и является частью врожденной деформации итальянского общества. В нашей стране, где не было ни буржуазной революции, ни настоящей промышленной революции, интеллектуалы остаются подчиненными власти «князя», то есть политических партий. Они сохранили свое призвание стать священниками и прислужниками. Печальное наследие культуры, заклейменной Макиавелли, тонкий яд, который уничтожает на корню любой риск нестандартного мышления.

Когда в начале 1970-х годов во Франции правительство объявило вне закона группу «Гош пролетарьен», многие интеллектуалы, в первую очередь Сартр, отправились распространять запрещенную газету «Дело народа». «Если вы хотите подавить каждый голос, каждую утопию, которая намерена выразить различные модели общества, арестуйте и нас», — говорили они по сути.

Я уверен, что это был большой урок и, прежде всего, провиденциальное вмешательство для французского общества: потому что эта область интеллектуалов представляла собой буфер терпимости, социальный амортизатор между жесткостью политической власти и обновляющимся и подрывным напряжением самых крайних движений. То, чего не существовало в Италии.

Мне кажется, дело в следующем: ни в начале 1970-х, ни в конце 1980-х годов наши интеллектуалы не могли автономно вмешиваться в мышление партийных секретарей. Великий вакуум, который нанес ущерб, который никто не удосужился оценить.

У Сциаскии, однако, хватило смелости выразить свободную и противоположную мысль.

Его голос, как вы уже сказали, почти изолирован. Много лет назад, если я правильно помню, во время похищения Сосси, он вызвал скандал, заявив, что необходимо иметь интеллектуальную честность и политическую независимость, чтобы признать, что Красные бригады были в корне правы в своей интерпретации ленинских диктатов. Естественно, респектабельные левые, стремящиеся криминализировать и оскорбить нас, чтобы прикрыть свои собственные компромиссы, съели его живьем.

Короче говоря, Сциаскию изолировали и заставили замолчать. И это была серьезная ошибка, потому что если бы в то время, вместо бешеных анафем, возобладало более взвешенное и глубокое осмысление требований социальных перемен, которые БР по-своему интерпретировали, возможно, судьба левых сложилась бы лучше. Вместо этого, не в последнюю очередь потому, что они не прислушались к словам ясного сицилийского писателя, каждый пошел своим путем. Который, как оказалось, был тупиковым.

Я хотел бы также упомянуть Россанду, которая почувствовала острую необходимость обратиться к поднятым нами вопросам. Она сделала это по-своему, десятки раз приходила поговорить со мной в тюрьме и открыла дебаты по нашим призывам в «Манифесте». Попытка, которая на практике провалилась, похороненная в молчании. Из того, что вы сами мне рассказали, мне кажется, что вы пришли к пессимистическому выводу, который не сильно расходится с моим суждением.

Почему такое показное молчание нашей интеллигенции о подрывном бригадирском опыте? Почему так трудно всем левым вступить в дискуссию о 1970-х годах? Я дал свой ответ. Было бы интересно узнать ответы Россанды и тех немногих, кто готов прислушаться к нашим воплям в пустыне.

Однако интеллектуалы совсем не склонны к самокритике в таких вопросах. Недавно Альберто Асор Роза заявил, что вы, несмотря на признание «непоправимости поражения и дальнейшей непрактичности террористического решения», еще не произнесли «откровенного признания политической ошибки, содержащейся ab origine в бригадирской стратегии». Вы ошибаетесь?

Я полагаю, что Асор Роза задал подобный вопрос своим бывшим товарищам по PCI, когда они собирались сменить название и флаг. И я не знаю, чтобы кто-то доставил ему удовольствие, заявив об «откровенном признании политической ошибки, содержащейся изначально в стратегии Коммунистической партии».

Однако вопрос, поставленный Асором Розой, может стать предметом интересной дискуссии, если отказаться от притязаний на установление иерархии между голосами. Это интересная дискуссия, в которую я лично заинтересован погрузиться, как только мое слово будет освобождено от тюремного залога.

Но требовать от меня только публичного отказа от «бригадирской стратегии», больше чем требование культурной липовости, кажется мне требованием политической данности и, в конечном счете, снова отречением.

Летом 91-го года президент Республики Франческо Коссига объявил о своем желании помиловать заключенных в качестве «символического акта, завершающего годы чрезвычайного положения и открывающего эру реформ». Но после долгих тягот и проволочек эта инициатива провалилась. Как Вы пережили тот период препирательств и споров о Вашей судьбе?

Это было, помимо всего прочего, грубое насилие по отношению ко мне. В письме министру Клаудио Мартелли, которое он настоятельно рекомендовал мне сделать во время визита в Ребибию, я просил рассмотреть коллективную проблему, касающуюся всех политических заключенных и изгнанников. При этом я старался не путать свою личную позицию с «политическим» вопросом, который я поднимал. Вместо этого мне был задан вопрос о помиловании. Помилование, о котором я никого не просил. Таким образом, я стал предметом обсуждения, совершенно не связанного с моей волей и поднятыми мною вопросами.