Чтение онлайн

Разъяренная Ханум ворвалась без стука.

От неожиданности Рухсара вздрогнула, выронила книгу.

– Где же он?
– пронзительно завела Ханум, и высокая грудь ее содрогнулась.
– Если дохтур настоящий мужчина, то почему он прячется?

– Здравствуйте!
– Девушка поднялась.
– Это вы о чем, Ханум-хала? Не понимаю.

– Сейчас поймешь, - отрезала Ханум и с протяжным стоном нагнулась, заглянула под кровать.
– Куда же он ушел, а? Где этот жеребчик, этот восемнадцатилетний шалун? Го-во-ри скорее, подлая!

Сачлы побледнела, всхлипнула.

А благоразумная Гюлейша, разумеется, в комнату не вошла, но притаилась в темном коридоре, дабы все слышать, а в скандал не ввязываться.

– Чего вы здесь ищете, Ханум?
– жалобным голоском спросила девушка.
– Да объясните вы мне толком!

– Сейчас объясню!
– успокоила ее Ханум, тряся щеками.

Не прикидывайся наивной, не смотри на меня, будто на сошедшего с небес ангела!.. Если у тебя, кралечка, косы длинные, так не хочешь ли ты их обмотать вокруг шеи и задушить меня?..

Приехала в район - лечи больных, исцеляй недуги! А ты зачем сбиваешь с пути истины человека, который тебе в отцы годится? Ты для чего разрушаешь мой очаг, обрекаешь детей-сироток на нищету?

– Ханум-хала, - взмолилась Сачлы, - да вы о чем? Что я вам плохого сделала?

И так трогательно прозвучал ее нежный голос, что даже сердце черствой Гюлейши дрогнуло.

Но Ханум теснила испуганную девушку, словно взбешенная буйволица:

– А! Попридержи своего коня! Не то я на уздечку бубенцов понавешаю - весь мир услышит! До звезд эхом перезвон долетит! Я тебя втисну в игольное ушко!.. Есть ли у тебя в Баку старшие? Мать жива? Напишу - приезжай, старая, полюбоваться своей гуленой.

Девушка заметалась по комнатке, как бы ища спасения от этой всклокоченной ведьмы, и, закрыв лицо руками, рухнула на узкую железную койку, забилась в рыданиях.

– Шельма! Смотрите, люди добрые, глядите, честные женщины, какой ярочкой прикидывается!
– взвыла Ханум. А в коридоре мстительно улыбалась Гюлейша.

Ранним росистым утром доктор, получивший накануне изрядную встрепку от супруги, выскользнул из постели, затаив дыхание, молниеносно оделся, то и дело с ужасом косясь на храпевшую Ханум, полетел сломя голову в кабинет.

Лишь там, трижды повернув ключ в скважине, он почувствовал себя в безопасности, облекся в белый халат, нахлобучил на голову тоже белый колпачок и, оседлав1 переносицу очками в светлой металлической оправе, погрузился в мрачные раздумья:

Жизнь представлялась ему теперь безотрадной.

Зимою из столицы в район прибил и молодые врачи, но Баладжаеву удалось двух направить в отдаленные аулы, на фельдшерские пункты, якобы в целях улучшения медицинского обслуживания деревни, а третьего сплавить на шестимесячные курсы повышения квалификаций.

Так что Баладжаеву опять удалось сохранить в своих руках единоличную власть и над больницей и над здравотделом, и он верил, что его авторитет незыблем.

Но ведь больных-то все-таки нужно принимать ежедневно.

Попробуй откажи в приеме хоть единому страдальцу, так тут такое начнется, поднимется настоящее столпотворение, темные тучи задернут небо, из окон брызнут мелкими осколками стекла, гром загремит, будто артиллерийская канонада, и блеск молний ослепит глаза!..

Баладжаев был тихого нрава, превыше всего ценил спокойствие, ну и высокий оклад, он не выносил дрязг, любил строгую тишину вверенного ему медицинского учреждения.

И вот лелеемый и бережно охраняемый столько лет авторитет Баладжаева, его честь, его медицинская слава, его зарплата, - все может рухнуть, рассыпаться, как мякина, от необузданного гнева и ярой ревности супруги.

Понятно, что доктор был в смятении...

В дверь осторожно, чуть слышно постучали. Так вкрадчиво стучалась только Гюлейша, она, словно ласковая кошечка, царапалась коготком.

Баладжаев с досадой скривился.......

А ведь было время, когда он, заслышав это царапанье, это постукивание, резво вскакивал с кресла, опускал плотную штору, отмыкал дверь и принимал в объятия дородную красавицу, даже не задумываясь, скольким мужчинам до него она дарила свою благосклонность.

– Ну, чего там?
– заныл он, впуская в кабинет Гюлейшу, но штору на окне не опустил.

Та сделала вид, что не заметила сей роковой перемены в поведении доктора.

– Ай, Беюк-киши, не будь вчера меня, так Ханум-баджи опозорила бы и себя, и эту бедняжку Сачлы, и тебя, самое главное - тебя!
– замурлыкала Гюлейша. Ну, какие у нее основания? Скажи!.. Мнительность все это, женские нервы! Не скрою, Сачлы сразу в тебя втюрилась. Еще бы, - мужчина бравый, бычок, ну вправду бычок в полном соку! Знаменитый доктор! Чего ж удивляться, что у девицы закружилась голова?

– Тшшш! Молчи-и-и!
– зашипел Баладжаев, вертясь в кресле - Что было прошло... Как говорится в народе: и хата наша, и тайна наша!

– Ай, доктор, меня ли тебе опасаться?
– Гюлейша обиженно поджала свои губки.
– Каждое словечко твое словно камень, прошенный в глухой колодец.

– Ладно, ладно, потише!

Но Гюлейше захотелось еще громче стучать по дну пустого ведра, чтобы окончательно смирить перетрусившего Беюк-киши.

– Надо бы все-таки отправить девицу куда-нибудь подальше, - начала она строго.
– В самую отдаленную деревню! Не приведи бог, повторится скандал... Вся вина обрушится на твою шею, миленький. До сих пор Сачлы нежилась на солнцепеке, только и знала, что расчесывала свои косы, - гляди, гляди, как бы они не превратились в ядовитых змей!..

Доктор в страхе зажмурился,

– Пусть в горах спустит жирок буржуйская дочка!
– продолжала с требовательным видом Гюлейша.
– А тем временем ты здесь зальешь водою пламя, рвущееся из уст Ханум. Иначе молва докатится до Баку, до наркома здравоохранения! И враг выскочит из засады, приставит кинжал к твой груди. Значит, посылай девицу в горы!

– Это не так легко, - пробормотал доктор, чувствуя, что язык его прилип к гортани.
– Валлах, это не легко!..

– Легче легкого!
– отмахнулась от его доводов Гадлей-ша.
– Иначе Ханум-баджи станет посылать телеграмму за телеграммой в Москву. Разве ты не знаешь, какая она дура?