Чтение онлайн

Зюльмат покачал головой:

– Нет, не желаю умирать столь бесчестным и грязным. Я могу поднять руку на мужчину, но с женщиной, девушкой не годится так поступать... Верно, я на дурном пути, и нет мне дороги назад, но и у меня есть свои правила, которых я не нарушаю.

Скрипнула дверь. В ней появилась голова Дагбашева.

– Фельдшер идет, - предупредил он громким шепотом. Зюльмат отпрянул от окна назад, и ночь в одно мгновение поглотила его.

Старый фельдшер, войдя в комнату, заговорил сокрушенно:

– Скажу вам откровенно, товарищ председатель, будь у такого раненого хоть сто жизней, все равно ни за одну поручиться нельзя. Плох он... И все-таки я настаиваю: нужен специалист, хирург. Как говорят, дело мастера боится. Пока он дышит, надо его доставить в ближайшую районную больницу, пусть его посмотрит хирург. У нас в медицине считают: пока жизнь не угасла в человеке, его следует лечить. Ибо человеческий организм - сложная машина, составные части ее настолько таинственны, что - смотришь: человек должен был обязательно умереть, а он вдруг взял да поправился, ожил! А порой бывает наоборот: абсолютно здоровый организм - и вдруг, на тебе, сдал в два счета!.. Конечно, у меня есть опыт, столько раненых прошло через мои руки во время первой мировой войны - и все-таки я только фельдшер...

Субханвердизаде опустился на стул, устроился поудобнее, вытянул ноги, спросил:

– Скажите, папаша, почему вы считаете, что его дела так уж плохи? То есть почему вы не поручились бы за жизнь Заманова, будь она у него не одна - будь у него сто жизней?..

– Это мое мнение, дорогой товарищ. Мне кажется, судя по выходному отверстию, пуля задела околосердечную сумку... Субханвердизаде перебил старика:

– Как же вы это узнали без операции? А еще прибедняетесь: "Я фельдшер, я только фельдшер!.." Разве можно так паниковать? Этим вы лишаете раненого надежды на выздоровление. Можно ли так пугать нашего дорогого товарища? Какое сердце выдержит подобное?

Старый фельдшер задрожал от страха. Обернулся в сторону Дагбашева, забормотал:

– Я ведь только высказал свое мнение. Я требую, чтобы раненого доставили в больницу. Ему нужен хирург!

Субханвердизаде, протянув руку, взял фельдшера за локоть, сказал совсем другим тоном, мягко, бодро:

– Не падай духом, фельдшер. Ты в этой глуши, можно сказать, академик. Бери нож, сам делай операцию.

– Я?! Операцию?! Ни за что на свете! Я не умею оперировать. А если бы даже и мог, все равно не стал бы, так как у меня нет инструментов. Это очень сложная операция.

– Говорят тебе, бери нож, тащи ножницы, иголку с ниткой режь, шей, и никаких разговоров! Попытайся. Уверен в хорошем исходе. Мы тебе за это объявим благодарность решением президиума райисполкома, а кроме благодарности дадим еще три тысячи рублей. И наградим: получишь золотые часы, именные. Ты ведь, фельдшер, столько денег не заработаешь и за три года. Кроме того, если хочешь, пошлем тебя на два месяца путешествовать в какой-нибудь большой город. Наберись смелости, действуй решительно, режь! Ты понял?! Не упускай такого случая, режь! Ясно тебе?

Старый фельдшер замахал руками:

– Нет, ни за что! Ни за что!.. Боже, упаси меня от такого!.. Оперировать умирающего человека обыкновенным ножом?! Ни за что!.. Я никогда не пойду на это, никогда! Никогда!

Старик забегал по комнате, вне себя от волнения.

Субханвердизаде шепнул на ухо Дагбашеву:

– Он один там сейчас...
– Сощурился, добавил: - Вот бы ты и пошел... А то старик не спускает с него глаз. Я как-нибудь заговорю его здесь.

Дагбашев шепотом же ответил ему:

– Гашем, вспомни, как ты плакал... Вспомни, как ты утирал слезы платком...

– Да, плакал, - признался Субханвердизаде и ткнул пальцем в циферблат часов на руке: - Смотри, сейчас ночь, скоро утро, а плакал я в десять часов вечера. Всему свое время. Ну, живенько, делай то, что я говорю тебе! Мертвец это камень, а у камня нет языка. Камень - вечно немой.

Дагбашев затряс головой:

– Нет, рука не поднимется... Ведь он при смерти... Не могу, Гашем... Уволь... Он сам...

– А вдруг Сейфулла не умрет? Если не умрет, то умрешь ты. Имей это в виду...

К ним приблизился фельдшер, который все это время ходил по комнате, возбужденно бормоча себе что-то под нос. Утер платком потный лоб, опять повторил:

– Я настаиваю, надо вызвать специалиста!
– И он вышел из комнаты.

Субханвердизаде презрительно посмотрел на Дагбашева и сплюнул в его сторону.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мадат и Хосров добрались до родника под разлапистым карагачем на краю деревни. Утренняя свежесть давала себя знать - оба поеживались в седлах.

Жизнь в деревне только начиналась. Скот плелся на пастбище. Арбы, запряженные быками, ехали на поля, где крестьяне накануне жали и вязали в снопы ячмень.

Не доезжая до околицы, Хосров повернул коня на тропинку, которая вилась по склону горы меж кустов.

– Товарищ Мадат, поедем здесь, тут короче, выедем прямо к фельдшерскому домику.

– Да, давай спрямим, - согласился Мадат.
– Кроме того, если поедем через деревню, начнутся лишние разговоры: кто да что?

Спустя пять минут они были у цели. Въехали в маленький дворик, спешились. Хосров взял лошадей под уздцы. Мадат кинулся к дому.

На узенькой веранде его встретил старый фельдшер с поднятой рукой:

– Ради бога, тише!
– Показав на дверь комнаты, где находился Субханвердизаде, добавил: - Идите туда... Раненый всю ночь мучился, бредил, только к утру забылся.

– Я бы очень хотел видеть его...
– В голосе Мадата прозвучала почти мольба.
– Ведь я несу ответственность за случившееся. Сейчас я в ответе за весь район.

– Нельзя, нельзя!
– твердо возразил фельдшер, кладя руку на грудь. Раненого беспокоить не положено. Потрудитесь пройти вот в эту комнату.
– Видя, что Мадат продолжает стоять, немного повысил голос: - Повторяю, сейчас я вас не пропущу к раненому, это исключено. Пройдите туда, отдохните немного с дороги.
– Он взял Мадата под руку, довел до двери, распахнул ее: - Прошу вас, товарищ, проходите.