Чтение онлайн

Из открытых форточек слышны удушающий, затяжной кашель, старческая ругань, сквернословие, возгласы:

– Бардадым[66]!

– Шеперка[67].

– Братское окошко[68]!

– Атанда[69].

Это сахалинское "Монте-Карло", - как зовут гг. служащие. Каторжная богадельня в селении Дербинском. Она населена нищими, шулерами и ростовщиками.

Начальство туда не заглядывает.

– Ну их к черту!
– говорил мне смотритель, довольно интеллигентный человек.
– Это остатки от "Мертвого дома". Пусть догнивают!

Священник пробовал ходить, но бросил.

– Невозможно-с!
– говорил мне дербинский батюшка, священник из бурят.
– Ходил к ним со святой водой, руганью встречают, сквернословием, издевательствами. Тут священное поешь, а рядом на нарах непотребные слова, хохот, каждое твое слово подхватывают, переиначивают, кощунствуют, смеются. "Ишь, - кричат, - долгогривый, гнусить сюда пришел, только играть мешаешь. Вон убирайся!" И ходить бросил. Посрамление-с.

Всякая сахалинская тюрьма - игорный дом. Но Дербинская богадельня славится и в соседних округах. "Поиграть в богадельню" приезжают и приходят поселенцы с дальних поселений.

Когда предвидится хорошая пожива, старики-ростовщики складываются и выставляют "хороший, большой банк" - рублей в 150, в 200. Старики-игроки, метчики, мечут наверняка. Понтирующий плутует, как может.

В Дербинской богадельне случаются большие проигрыши.

При мне приехавший поиграть поселенец проиграл все, что было, лошадь, телегу, платье с себя, получил "сменку", какое-то рванье, и вышел нищим.

Грязь и вонь в камерах, где помещается по 40, по 50 стариков, невообразимая.

Старики жалуются:

– Мыло, что на нас полагается, себе берут. Бельишка нашего не стирают!

Белье, никогда не стиранное, расползающееся на теле, носится до тех пор, пока эти землистого цвета истлевшие лохмотья не свалятся окончательно.

Нары, на которых лежат больные, неопрятные, пропитаны грязью. Кучи лохмотьев кишат насекомыми.

В этом смрадном "номере", на нарах у майданщика, и режутся в "стос".

Старики стеной стоят вокруг играющих.

Весь "номер" заинтересован в игре.

Стремщик стоит у дверей и, если есть какая-нибудь опасность, говорит:

– Вода!

А когда приближается начальство:

– Шесть!

В Дербинской богадельне начальство не бывает никогда. И стремщику, собственно говоря, делать нечего. Но уж такой порядок: "как играть - так к двери ставить", да и к тому же "надо дать бедному старику что-нибудь заработать".

Стремщик знал уже, что я не "вода" и не "шесть", и пропустил меня свободно.

– Игра?

– Страсть!

На нарах у майданщика, из татар, были налицо все "отцы", ростовщики богадельни. Сидели, поджавши ноги, и во все глаза следили за банкометом и за понтирующим.

Игра шла крупная. "Один на один". Другие с мелким "понтом" и не приступались.

Метал бродяга Иван Пройди-Свет. Старый каторжник, со шрамами на щеках и на лбу. Это он вырезал у себя "клейменые буквы". Игрок метки удивительной:

– Первая по всей богадельне метка!

В обыкновенное время он, дряхлый довольно, когда-то, видно, богатырь, сидит себе на солнышке и греет свои старые "ломаные" кости. Развалина, подумаешь. Но за картами он перерождается. За картами он "строг". Зорок поразительно. В руках никакой дрожи, - машина. Дергает неуловимо. Мечет твердо, с расстановкой, со стуком, отчетливо кладя карту в карту.

Он метал на маленьком, чистеньком местечке на нарах майданщика. Метал спокойно, молча, именно, как машина.

– Бита!.. Дана!..
– это кричали уже старики, стоявшие стеной вокруг.

До денег не притрагивался. Деньги тащили к себе или выплачивали старики "отцы". Он был нанят только метать.

Поселенец, продувавший уже лошадь, дергался. Лицо у него шло пятнами. То бледнел, а то краснел с ушами.

Выдергивал из своей колоды карту, ставил под нее куш и смотрел, на что он поставил только тогда, когда открывали "соники".

Смотрел мельком, сбоку, чтобы не показать карты другим. А кругом шел "телеграф". Старики подсматривали карту и обменивались условными, незаметными знаками. То кто-нибудь почешет переносицу, то глаз, то поищется в бороде. Пройди-Свет все кругом видел, примечал и по знакам узнавал, какая у поселенца карта.

Поселенец время от времени, как разозленный волк, оглядывался на стариков. И это было страшно. Поселенец играл с ножом в голенище, чтобы, если придется, кого "пришить". Старики стояли тоже с ножами, у кого в сапоге, у кого за пазухой, чтобы "в случае чего" пустить их в дело. Иначе в тюрьме не играют.

Пройди-Свет, открыв "соники", останавливался и ждал.

– Дальше!
– говорил поселенец.

Пройди-Свет метал еще абцуг и останавливался.

– Дальше!

Пройди-Свет не двигался.

– Три сбоку!
– злобно говорил поселенец.

Пройди-Свет метал до семерки.

– Не та!

Пройди-Свет метал до восьмерки.

– Дальше!

Пройди-Свет клал битую шестерку.

Поселенец со злобой бросал на пол измятую карту, переступал с ноги на ногу, бледнел, краснел, плевал на руку, тасовал свою колоду, вырывал из середины карту, резал Пройди-Свету колоду и объявлял:

– Куш под картой!

Пройди-Свет открывал "соники".

Так тихо, почти безмолвно, шла игра. Человек спускал с себя все до нитки.

Коротенькие перерывы делались, когда поселенец торговался за телегу, за серебряные глухие часы, за пиджак, картуз, штаны и жилетку, за сапоги.

Поселенец ругал нецензурными словами "отцов", отцы ругали нецензурными словами поселенца. И вещи шли почти задаром.

– Ведь в гроб, черти, с собой не возьмете!

– Молчи, пока не пришили!