Самарин
Шрифт:
– Вот теперь твоя стрелочка какая! – с любовью сказала цыганка.
Константин Саввич поднял компас и положил его на ладонь. Стрелка завертелась в недоумении, потом стала успокаиваться, ища магнитный полюс, который находился где-то за шпилем Адмиралтейства.
– Она связана, но свободна… – сказал Константин Саввич, глядя на стрелку и догадываясь о той мысли, что сбежала от него в театре. – Она свободна и связана одновременно, вот в чем дело! Потому она и живая! – радостно обратился он к Самариным.
Заметив, что они не понимают сути, Константин Саввич набрал в легкие воздуха и по привычке сказал:
– Това… – но тут же вспомнил, что присутствующие никак ему не товарищи, не друзья, не братья даже, а неизвестно кто. Им не было названия. Ясно было одно, что они – люди, а потому Константин Саввич выдержал паузу и обратился к ним так: – Люди мои! – и опять смешался, поскольку обращение было чересчур напыщенным. – В общем, послушайте… Вы пришли ко мне. Я ничуть не значительнее вас, но я самый старый. Возможно, что я не такой, каким вы хотели меня увидеть. Однако я благодарю вас. Вы ухитрились каким-то способом сохранить вот это… – Константин Саввич поднял на ладони компас, и стрелка снова заволновалась.
Он видел, что Самарины прислушиваются настороженно, пытаясь понять. Они были окружены облачками своего времени и не видели друг друга, а может быть, не видели и Константина Саввича, но его речь доносилась до них, заставляя хмуриться. Они все были там, в делах, в буднях, связанные общей целью, а свобода, о которой говорил Константин Саввич, пряталась глубоко и не казалась нужной.
Первым к Константину Саввичу шагнул шестнадцатилетний Костя Самарин в тонком пальто, перешитом из красноармейской шинели. Он всмотрелся в стрелочку компаса и смущенно произнес:
– Нам говорили, что свобода – это осознанная необходимость. Я еще не совсем понимаю…
– Осознанная необходимость чего? – вдруг вмешалась в разговор цыганка.
– Ну, работы, цели… Чего угодно… – еще более смущаясь, ответил он.
– Счастья! – изрекла цыганка. – Осознанная необходимость счастья. Заруби это на носу. Лет через пятьдесят… – она взглянула на Константина Саввича, – ты это поймешь… Но что же это у нас за день рождения без шампанского?
С этими словами она порылась в своей полиэтиленовой сумке и извлекла из нее бутылку «Советского шампанского», полусладкого. Не торопясь, цыганка отвинтила железную проволочку, сняла серебристую обертку и отставила руку с шампанским в сторону. Пробка медленно выползала.
Раздался громкий хлопок, и пробка унеслась вверх, к шпилю Адмиралтейства. Там она зацепилась за острие грот-мачты кораблика и осталась на шпиле навсегда.
Вслед за пробкой буйной шипящей струей в воздух вылилось шампанское и растаяло в нем, оставив легкое покалывание в горле Константина Саввича.
Цыганка убрала пустую бутылку в сумку.
И тут в дальнем конце аллеи, у Дворцовой площади, появились мужчина и женщина, которые не спеша шли по мягкому снегу. Женщина катила перед собою детскую коляску необычного старинного вида. Коляска была деревянной, с огромными колесами на спицах. Она была наполовину укрыта белым пуховым платком.
Женщина в широкополой шляпе и мужчина в длинном черном пальто и кепке медленно приближались к Самариным. Вся толпа Самариных разом обернулась, точно на крик, и замерла, напряженно всматриваясь в ту сторону, откуда катилась коляска. У всех на лицах было одинаковое выражение испуга и печали.
В коляске лежал спящий ребенок. Его маленькое белое лицо освещалось ровным небом. Непонятный туманный сон плыл над ним на высоте трех-четырех метров. Женщина не смотрела на ребенка. Она вглядывалась в лица Самариных, задерживаясь на каждом совсем понемногу, но никого не пропуская.
Она посмотрела и на Константина Саввича.
– Мама… – забытыми губами сказал Константин Саввич.
Он хотел сделать шаг ей навстречу, но почувствовал, что этого делать не следует. Пара с коляской прошла мимо по аллее. Молодые и старые Самарины разошлись поодиночке в разные стороны. Последней ушла цыганка. За ней волочился по снегу край шали, выбившийся из-под тулупа.
Константин Саввич остался один с компасом, который он продолжал сжимать в руке. Стрелка дрожала, указывая на великий шпиль. Там, на самом его конце, на острие мачты, крутилась на ветру легкая пробочка от шампанского.
«Живу! – удивленно подумал Константин Саввич. – Живу…» – удивленно подумал он.