Чтение онлайн

“Начальник гарнизона проявил максимальную беспечность. Он не вел никакой разведки в сторону Урги и поэтому до утра 12 марта не знал, что враг подошел к нему на пушечный выстрел”, – сообщает Князев. Ему возражает Торновский: “Китайцы были осведомлены о приближении Унгерна, но полагались на силу позиции”. Расходятся они и в определении численности чойринского гарнизона: первый говорит о пяти тысячах, второй называет цифру вдвое меньшую. Силы Унгерна оба оценивают одинаково – 11 сотен, или около 900 бойцов, при восьми пулеметах и четырех (или двух) орудиях. Артиллерия и обоз шли на верблюдах, всадники – на “гобийских” лошадях, более крупных, чем “монголки”, и способных “находить слабое утешение для своего желудка” в гобийском саксауле-дзаке.

Холмы перед скальным массивом были укреплены окопами полного профиля, взять их с налету не удалось. Под пулеметным и артиллерийским огнем конница не могла доскакать до китайских позиций. Три конные атаки результата не дали, хотя Унгерн участвовал в них лично. Вероятно, про этот бой казаки рассказывали Осендовскому, что китайцы, узнав барона, открыли по нему прицельный огонь, и потом в его седле, конской сбруе, халате и сапогах нашли следы 70 пуль, но он не был даже ранен. Этим чудом казаки объясняли огромное влияние своего начальника на монголов.

Наконец сотни спешились, на 20-градусном морозе начался упорный бой “за каждый камень”. Унгерн объявил о “розыгрыше” денежных призов по следующей системе: если атака ведется сотней, то первый из сотни, взобравшийся на утес или уступ, получает тысячу рублей; если взводом – 500; если отделением – 100. Было взято призов на 20 тысяч рублей, тем не менее китайцы стойко оборонялись, некоторые скалы по нескольку раз переходили из рук в руки. Лишь ночью, под прикрытием темноты, защитники Чойрин-сумэ отошли на вершины скальной гряды, прикрывавшей котловину с монастырем. Унгерн не стал дожидаться рассвета и после короткого перерыва возобновил атаки.

Он знал, что китайские войска не способны отвечать контрманевром на маневр противника. Это была их главная беда. “На заранее занятой позиции китайцы дрались отчаянно, – делится наблюдениями Аноним, – но стоило только немного измениться обстановке, и они из воинской части превращались буквально в стадо баранов”. Вина здесь целиком ложилась на командный состав, именно поэтому Унгерн китайского солдата ценил много выше, чем офицера. Семенов вообще считал, что “лучший военный материал” – это китайские солдаты под командой русских офицеров.

В темноте, при отступлении, китайцы растерялись и не смогли вновь организовать оборону. Занятая позиция была гораздо более неприступной, чем прежняя, но продержались они на ней недолго. Впрочем, победа не была бы столь мгновенной, если бы не унгерновские артиллеристы. С неимоверным трудом они сумели втащить одну пушку на отдельно стоящую скалу, где никого не оказалось, и сверху, еще затемно, прямой наводкой повели огонь по монастырю и по его защитникам. Началась паника, перешедшая в бегство, когда одним из снарядов убило начальника гарнизона. К рассвету сотни были на гребне гряды. “Когда взошло солнце, – пишет Князев, – с вершины открылась безбрежная равнина. Далеко на горизонте виднелись несколько темных пятен, которые могли быть лишь колоннами противника, отходившего к Калгану”.

Унгерну досталась колоссальная добыча – едва ли не большая, чем при взятии Урги. Одного риса вывезли свыше трех тысяч пудов. По всему лагерю бродили брошенные верблюды. На них Унгерн пересадил своих всадников и немедленно двинулся в погоню. Высланные вперед чахары безжалостно рубили беглецов, и даже через два года, как рассказывали проезжавшие из Урги в Калган, степь в этих местах белела костями летом, а зимой покрывалось полузаметенными снегом бугорками и холмиками. Тем, кто сложил оружие, Унгерн позволил уйти в Китай, не желая излишней жестокостью вызывать ответную непримиримость.

После того, как известия о чойринском разгроме достигли Пекина, там, по сообщениям харбинских газет, было “неспокойно”; якобы возникли опасения, что барон перейдет границу, захватит Калган (600 верст от Пекина) и продолжит победный марш на юго-восток. С другой стороны, будто бы встревожились евреи в зоне КВЖД. Как доносил Унгерну его хайларский агент, они “усиленно готовятся к бегству в Палестину”; причина – “ожидание наступления монгол на Маньчжурию и Хайлар”. Все это не более чем слухи, которыми русские эмигранты тешили свое постоянно ущемляемое китайцами национальное самолюбие. Едва ли в Пекине всерьез опасались такого развития событий, да и сам Унгерн, трезво оценивая собственные возможности, ни о чем подобном не помышлял.

Преследование китайцев прекратили верст через двести. От монголов стало известно, что в том же направлении по Старо-Калганскому тракту, то есть параллельно унгерновцам, но южнее, движется пятитысячная колонна гаминов. Их отправили “на усиление ургинского гарнизона”, но по дороге они узнали о падении столицы и теперь возвращались в Китай. Унгерн поручил есаулу Парыгину ликвидировать эту колонну, а сам на трофейном автомобиле поспешил в Ургу. Ему, видимо, сообщили, что над столицей нависла новая опасность.

Слух о гаминах на Старо-Калганском тракте не подтвердился, но поход в глубину зимней Гоби навсегда остался в памяти его участников как странное и волнующее приключение.

“При лунном свете, из таинственной смутной дали, – классическим набором эпитетов из словаря поэта-декадента пытался передать Аноним свои ощущения, – беззвучно проносились на огромных верблюдах, как призрачные тени, монголы. Кружились вокруг безмолвствующей колонны и снова исчезали в сером свете в тихую даль”.

Вместо пяти тысяч китайских солдат встретили только одного: “Весь оборванный, босой, с распухшим лицом и гноящимися глазами, беглец был жалок. И страшно становилось за человека, бредущего в одиночестве по пустыне. Китаец рассказал, что идет домой, в Китай. Потом доверчиво показал пачку иголок и сказал: “Хо!” (хорошо). За иголки во встречных монгольских юртах и монастырях ему давали есть. Несчастный бережно сложил спасительные иголки и снова спрятал их в складках своих лохмотьев. Он с жадностью схватил несколько брошенных ему лепешек и, прижимая руки к груди, низко кланялся проходившей мимо него колонне. Потом его невзрачная фигурка снова замаячила в стороне, на буграх, пробираясь к далекому родному Китаю”.

Еще в феврале на север были высланы отряды Янкова и Хоботова, чуть позже – монголы князя Баир-гуна. Они успешно теснили китайские гарнизоны к границе, но 12 марта, в день, когда Унгерн начал штурм Чойринсумэ, оставшийся в столице Резухин получил от Хоботова письмо с птичьим пером – в знак особой срочности и важности заключенного в нем сообщения. Хоботов доносил, что китайцы большими силами, справиться с которыми он не в состоянии, идут к Урге. Напрашивалась мысль, что они хотят воспользоваться отсутствием Унгерна и отбить город.