Чтение онлайн

Он стоял пред толпой,

Атаман молодой.

Русы кудри спускались на плечи,

И в холодную высь

Неумолчно лились

Его страстные, смелые речи.

“Ну-ка, братцы,- в поход

На проклятых господ!

Подзачиним мечи и кольчуги,

И как вспыхнет заря,

Та-ра-ра, та-ра-ра…

Поплывут наши легкие струги!..

Смысл ясен. Но только, как быть с Черчиллем? Позволит ли он мне за собою повести наш маленький народик к сытости и тэ дэ? Пробуя охладить свой пыл, чтобы на приключения не нарваться, я похихикал над собой: “Тоже мне Данко выискался!..” Но дурь крепко запала в голову. А может быть, я крупней и сильней его? В том, прежнем качестве я был уже пенсионером, да, а может, превращение мое произошло с омоложением в собачьем летосчислении, с такой вот выгодой для организма? Во всяком случае, на тех местах, что вижу я, здоровый, молодой какой-то мех. И лапа очень быстро зажила, недаром говорят, “как на собаке!”. Нет, нужно посмотреть мне на себя.

Стая следит за поведением только в стае. Пожалуй, новичка отвергнуть какого-нибудь может, а в остальном – по песне Визбора: “Пришел – “до свидания”, уходишь – “привет””. То есть, наоборот, и без приветствия, пришел – и ладно, фиг с тобой.

В какой-то день куда-то все мы направлялись, а я отстал. Повернул за угол, размашистой рысью пробежал по знакомым с детства улицам, почти пустым в эти рабочие часы, и вот уже – мой дом перед глазами. Дверь оказалась на замке, никто не покушался на мою недвижимость. Но ведь ключа у меня нет, как и кармана, чтоб хранить его, кстати, и рук для отпирания замка нет тоже!.. И еще чувство нехорошее из-за того, что родной дом в два с половиной раза выше теперь стал для меня. Во всех других местах я как-то попривык уже к такому, а здесь опять…

Но как раз это и поможет мне теперь проникнуть в дом. Земля давно просела под правым задним углом дома, а пол на этом месте в кухне и так давно гнилой. Кошки не раз влезали, мусорное ведро переворачивали. Хотя я все-таки не кошка, но попробовал. Немного поработать лапами пришлось, и вот я – в кухне. Дух затхлости и запустения для моего нынешнего носа теперь почти невыносимым стал.

Горбушка хлеба, которую оставил я на столе, покрылась пушистым бархатом зеленой плесени… Скорей, скорей отсюда в комнату!

Еще на пути из кухни у меня что-то вдруг закружилась голова, и в комнате бедром я стукнулся об угол стола. Такого быть вроде не могло, но очень уж к зеркалу спешил. И наконец оно передо мной!

Родное, родовое, с привычной географией облупившейся амальгамы: справа внизу – ну в точности исчезающий Арал с руслами впадавших в него когда-то рек, а чуть повыше с перепрыгом через целый материк – мурманский хвост скандинавской собаки. Еще повыше посмотрел и вижу… Вижу, чего не может, не должно быть уже!

А просто в зеркале я увидал себя, обросшего серо-седой, неаккуратной бородищей; на голове – того же цвета, что называется, воронье гнездо… Ну бомж стоит и смотрит в зеркало недоуменными глазами.

Скорей нащупал стул, сажусь: чего-то ноги плохо держат. Так, так…

Что ж это означает? Выходит, если дома, то я – человек? У кого дом, своя квартира,- тот человек. Так, так… А может, зеркало само где-то в зазеркалье сохранило мой прежний облик и вот сейчас гостеприимно предъявило его мне? Я отмахнулся мысленно: когда это у меня раньше был такой вот жуткий вид?! Да это зеркало таким и не видало меня никогда. Нет, так можно и свихнуться!

Встал, снова к зеркалу шагнул, взмахнул рукой, и мой двойник послушно мне ответил тем же. Немного легче стало. Значит, я не совсем еще рехнулся. К тому, что мир вокруг меня перевернулся, я уже как-то попривык. Впрочем, он все-таки перевернулся не настолько, чтобы убийца непрофессионал спокойно мог в своем доме жить. Об этом мне напомнил шрам. Хотя у двойника там, в зеркале, он перекочевал слева направо, но есть он. Есть! В обеих мои ипостасях.

Так это я со зла, что не сумел убить, себя поранил? Или, наоборот, после того, как ей всадил, и себя тоже полоснул: дескать, и сам познай нож, боль? Тогда понятно, почему нож утопил. А иначе зачем бы это делать? И почему отшибло память мне? Да, да, да, да! А еще хуже, если я недоубил.

Перед глазами сразу пошли кинокадры – кровать в больнице, женщина лежит, а киноследователь в халате, накинутом на опогоненные плечи, записывает показания ее, положив лист на папку… А потом кадры уже не кинодопроса: представилось, как будут загонять мне в задницу бутылку и так далее! Я запаниковал. Я к двери бросился. Остановил себя. Нельзя, нельзя, а то увидят… Споткнулся на пороге кухни о завернувшийся линолеум. Уже ныряя в лаз, подумал: а как же я туда пролезу, ведь он немногим шире мужской ляжки?

Однако все как-то само собой ужасно просто получилось. Я не успел еще додумать, а мои лапы уже комки земли откидывали в стороны и узкое собачье тело умело ввинчивалось в лаз. Мгновенный ужас тесноты

– клаустрофобия, потом – я на поверхности уже. Отряхиваюсь солидно, как взрослый, бывалый пес, а сам бы завертелся, запрыгал по-щенячьи.

Вот и нашел я свой вервольфный пень с ножом! Теперь, как только захочу, как нужно будет, так и – туда.

Сразу же после этого открытия его отношение к стае изменилось. В голодный день однажды он, не разыгрывая Данко, взял да отправился на свалку один и досыта наелся там. Перед людьми, которые копались поодаль, он имел явное преимущество – свой нос: знал безошибочно, где можно поживиться. Потом отправился в другой самостоятельный вояж. Да и погода в это время как-то самостоятельности способствовала: вдруг среди осени решило почти лето возвратиться.

Но, кажется, не только собаки, но и люди тоже ни капельки не удивились этому. У кого были дорогие шубы, те все равно носили их напоказ, а кто имел нечто ветром подбитое, так те и при морозце бы его таскали,- другого нету. А удивляться-то чего? Если свой окружающий мирок перевернулся, то почему природе так же не вести себя?

И в стае никого не удивило, когда безухая не к сроку вдруг снова заневестилась. Конечно, все об этом сразу же узнали; и не в том дело, что у четвероногих нету памперсов, зато у нас – носы. Носы!..

Не знаю, что-то вдруг стихи полезли в голову… То ранний Бродский -

“Вот так, по старой памяти собаки На прежнем месте задирают лапу,

Хотя ограда снесена давным-давно”, то Олжас Сулейменов – “Или жена умерла ненароком, Или жива, Но уже не пускает домой…”. В общем, что-то подняло меня и потянуло к дому женушки.

Долго топтался там между подъездом и подворотней, куда она тоже иной раз, случалось, выходила. Светило солнышко… Слыхал, будто собаки воют на луну, а мне вот захотелось взвыть на солнце, когда увидел, как моя благоверная-неверная, чуть пополневшая, похорошевшая за время наших несвиданий, на улицу выходит с каким-то средних лет хмырем в одном костюме, без пальто. Но для чего верхнее ему, если он сразу направился к приземистой, породистой машине? Пластмассовый пенальчик из кармана вытащил, навел, средство передвижения послушно пискнуло, и сей хозяин жизни с питекантропьей рожей пошел к водительскому месту, даже не потрудившись перед дамой хотя бы заднюю дверцу распахнуть. Нынешние Паратовы – шуб в лужи не бросают. Даме самой пришлось корячиться: одна нога еще на тротуаре, другая уже там, в машине,- и на мгновение приоткрылся мне внутренний угол раскоряченного циркуля. Воображение еще дорисовывало подробности, а дверца уже хлопнула, машина пукнула в мой изощренный нос бензином экстра-класса и… И хоть ты вой или рычи, свой хвост кусай, крутясь волчком, а ничего тут не поделаешь. Надейся лишь на – “мне отмщение, и Аз воздам”.