Санькя
Шрифт:
Стемнело, и вообще стало не за что зацепиться мыслью.
Иногда Безлетов начинал резко, почти визгливо кашлять.
– Ребята, может, съесть чего хотите?
– спросила мать.
"Мать этот кашель спугнул с ее тоски черной…" - догадался Саша.
– Не надо, - ответил он на вопрос.
– Нет, надо, - сказал слабо Безлетов.
– Не могу больше, - выдохнул он.
Мать неловко засуетилась с сумкой, не зная, куда ее поставить.
– Ставь на гроб, ладно, - сказал Саша.
– Не обидится отец.
Саша присел у гроба и стал пускать слюну.
"Сейчас вырвет…" - подумал он отстраненно. Встал.
Руки мелко дрожали. Слезы на глазах стали намерзать.
Саша прикурил и увидел при свете зажигалки, что Безлетов бледен.
"А если у него сердчеко шалит?…" Мать тоже приметила.
– Алексей Константинович! Может, вам таблетку? Безлетов слабо замотал головой.
Мать дала ему какой-то бутерброд, он стал вяло жевать.
– Чай остыл, наверное… - мать достала термос.
– Холодный, да, - подтвердила она, плеснув себе.
– Будете?
– спросила у Безлетова.
– Может, у тебя что погорячей есть?
– спросил Саша, с отвращением затягиваясь сигаретой.
– Остыл же, говорю… - не поняла поначалу мать.
– А, есть, кажется. Да… Водка. Водку будете?
– Будем-будем… - сказал Саша хмуро и забрал бутылку.
– Дай нож.
Легко стукнул о гроб открытой бутылкой, чокаясь. Выпил прямо из горла. Налил Безлетову в стакан. Тот отпил половину, закашлялся. Остатки выплеснул.
Стало еще тошнее и холодней.
Взялись за холодную веревку, как неживые.
"Тяжело как, господи…" - неожиданно признался себе Саша и чуть не заплакал.
Ползли, как дурные, еще, наверное, минуть семь, и снова стали.
– Сил нет… - сказал Саша вслух. Оглянулся и понял, что они ушли метров на тридцать, не больше, от того места, где только что пили водку.
– Мы замерзнем здесь… - сказал Безлетов тихо.
– Надо в деревню идти.
– А то околеем, - повторил он и смолк, сипло дыша. В горле его клекотало, но даже раскашляться сил у него уже не оставалось.
– Надо бы костер развести, - прошептал Саша. Его потряхивало совсем нехорошо. Он присел, взял в ладонь снега, поднес к губам, но не решился положить белое, хрусткое и холодное в рот.
Мать дрожала. Она присела на гроб, опустила голову.
– Мам, с сердцем плохо?
– спросил Саша. Она остановила его рукой. Посидела минутку.
– Саш, достань… - она не договорила. Раскрыла рот, дышала часто.
– Мам?
– снова осторожно спросил Саша.
Она молчала еще минуту. Сын стоял рядом, ненавидя себя, снег, синь, сумрак.
Но по дыханью матери Саша почувствовал, что ей стало на малую толику легче.
– Положите сейчас меня вместе с отцом… - сказала она ожившим немного голосом.
Слабыми руками поворошив сумку, достала таблетку, кинула в рот, зацепила снега, закусила, сглотнула тяжело.
Никто уже не мог разговаривать.
Все уселись на гроб и сидели спина к спине. Мать - недвижно, Саша - потряхивая головой. Безлетова сильно трясло.
На небе появилось несколько звезд, совсем крохотных.
Саша неожиданно понял выражение "колючие звезды". Откуда-то выбрело это понимание, но разжевать его, изъяснить внутри себя Саша не смог, ни воли не хватило, ни желания.
Холод последние силы подъедал. Захотелось спать… свернуться калачиком на гробе…
Безлетов сполз с гроба, встал на четвереньки. Его вырвало. Он долго отплевывался.
Мать тихо завыла.
– Давайте сдохнем все здесь, - сказал Саша. Безлетов долго стоял на четвереньках, покачиваясь, потом сел прямо на снег.
Саша достал зажигалку, посветил часы. Два часа ночи. Они шли больше десяти часов. Кто бы мог подумать…
Ну ладно, не шли. Последние часа полтора вот на этих ста метрах провели, ковыряясь в снегу…
– Кто в деревню пойдет?
– спросил Саша.
– Ты, Сань, - сказала мать.
– Мы тут костер попробуем развести. Или лучше вместе идите. Я посторожу.
– А то украдут… - прошептал Саша.
Оставить мать он не мог. Не идти не мог. Отправить одного Безлетова тоже не мог.
"Как все глупо, Господи!" - хотелось заорать.
"Я все перепутал. Все перепутал. А где? В каком месте я ошибся?"
– Саш…
– Чего, мам? Я пойду сейчас.
– Тихо!
Мать прислушивалась.
Безлетов поднялся, стоял, раскачиваясь и глядя куда-то в темноту.
Спустя минуту стал слышен нестройный, пугливый топот, шум полозьев и хрусткий, наглый мат здорового, крепкого мужика, погоняющего лошадь.
– Это Хомут… - сказал Саша, узнав по голосу соседа, живущего через дом от бабушки с дедушкой.
– Эй, мы здесь!
– неожиданно для себя заорал Саша, хотя они стояли на дороге.
– Тпрру!
– конь стал в нескольких метрах от них. Хомут вылез из саней, подошел ближе.
– Санек, ты, что ли?
– спросил он голосом, в котором слышались крепко замешанные и ненаигранные суровость и почти веселость. Но и за суровостью, и за веселостью едва различимой жесткой нитью чувствовалась смертная тоска. Нить была жестка и крепка настолько, что ей и удавить можно было и удавиться.
– И Галя тут, Галенька, - признал Хомут, пожал руку Безлетову.