Сапуниха
Шрифт:
В том же году случилась оказия в хуторе.
Жил там дед Гуреев Яков Харитонович со своей бабушкой Химой. Зажиточными слыли в своё время - мельницу имели. Но жадность обошла их стороной. Бывало, ходит хозяин, приговаривает: "Сгребай, сгребай мучицу в мешок, а не помещается - в завеску*". Сын Василий отделился, бригадирил в колхозе. А соседствовала у них тётка Марьяна с приблудой-племянником. Мишка то жил у неё, то уходил куда-то, месяцами не бывая дома. Потом появлялся, снова исчезал. Как-то пришёл в очередной раз и бродил по хатёнке, обдумывая что-то... Затем наспех оделся, прихватив ружьё, выскочил из дому. Тётушка за ним:
– Куда в такую непогоду?! Вернись, окаянный!
Злоумышленник развернулся и в упор из двустволки... Марьяна, не охнув, свалилась замертво. Грохот выстрела перекрыл прогремевший гром. Стрелявший, не оглянувшись, побежал к куреню Харитоновича. Забарабанил по стеклу, попросился, старичок узнал по голосу, впустил. Войдя в горницу, парняга стал метаться, как зверюга в клетке.
– Чего метушишься, Михайло?
– спросила баба Хима.
– Да так, ничего. Не сидится.
– Успокойся, соколик. Я тебе сейчас постелю, отдохнёшь, а утром, Бог даст, распогодится, и пойдёшь, куда хочешь.
– А я никуда не хочу.
– Ну гляди, как знаешь, - и с этими словами старушка отправилась готовить постель.
Бедокур тем временем метнулся в сенцы, схватил оставленное там оружие, ни слова не говоря, выстрелил в бабулю. На громыханье из переборки выскочил дедок и был уложен из второго ствола... Убийца сгрёб в покрывало одежду стариков, кое-что из посуды, поджёг жилище, нырнув в черноту непогоды. Огонь увидели соседи, бросились тушить, тут же сообщили о случившемся сыну. Кто-то видел, как из двора бежал лихоимец с узлом за плечами...
Пожар потушили.
Преступника настигли в Калаче. Тот по глупости своей оставил пожитки дедов, успев самую малость продать или пропить. Василий, до полусмерти избив бандита, сдал его милиции.
Был суд, на котором подсудимый кричал, что всё равно спалит хутор. Если не он, так другие. Дотла.
С тех пор Гуреевский стал глохнуть. Люди переезжали в Скворин, Качалин или Остров. Пырей, осот, лебеда с полынью забили огороды. По опустевшим левадам гулял ветер, заглядывая по пути в брошенные строения... Вскоре трудно было отыскать в полуразрушенных, полусгнивших обителях и базах следы благополучного, процветающего хутора...
Поселения, как и люди, тоже умирают. И у тех, и у других - у каждого - своя судьба...
"Когда же меня Господь приберёт?
– думала, глядя на сереющее небо.
– Неведомо. Сколько кому напечатано - столько и жить". Вспомнила недавний сон, где папа строит новую хату. Поднимает стропилы, говорит сверху:
– Гляди, Стеша, какой курень отгрохал. Хорош?
– И смеётся. Молодой, красивый, с лихо закрученными усами...
Нет давно папы, мамы, нет их дома... И она уж старая, престарая. Пережила по годам и маманю, и папаню...
Снова окунулась в прошлое.
Вернувшись из Калача, Валя вскоре вышла замуж за красавца Ивана, ушла с ним к свёкру со свекровью в Остров.
Она же осталась в Качалине, работая в колхозе. Бригадиром теперь был Прокофий Харлампьевич Беленьков, худощавый, вёрткий казачок, приговаривающий нараспев "верна-а" чуть ли не каждый раз в конце предложения. Не любил сидеть без дела, помогал подчинённым во всём. Не чурался и базы подмазывать, подсобляя бабонькам, успевал отбрыкиваться от шуточек с подначками.
Однажды вместе с постоянной напарницей Беленьковой Мотей поехали на быках зимой в Суровикино сдавать хлеб и на обратном пути заблудились. Пурга разыгралась - свету белого не видать. Сошли с саней дорогу искать. Не нашли. Быков потеряли.
– Ну, всё, Мотя, пропадём, замёрзнем посреди степи.
– Не, не замёрзнем. Будем идти - выживем.
Плутали, плутали, вышли в Поповку. Добрые хуторяне отогрели, накормили, напоили, спать уложили.
Утром позвонили в Качалин, сообщили о происшествии. Приехал Харлампьевич. Привёз молока с хлебом.
– Ешьте, девчатки, ешьте да вспоминайте, где скотину потеряли.
– Да кто же знает где...
– Ничё, ничё - найдём, верна-а?
Пошли искать, а мороз стоит - ажнык деревья трещат. Снегу намело - по пояс. Прокофий сам по заносам карачился и спутниц заставлял двигаться:
– Ходите, ходите, а то замёрзнете.
Какой там замёрзнете - жарко стало, а быков всё нет. Бригадир, стоя на дне балки, задрал ухо у шапки, стал прислушиваться. Постояв немного, сдёрнул ружьё, выстрелив вверх. Суетливые, вездесущие сороки умолкли на мгновение, а потом опять застрекотали невдалеке.
– Ну вот и пропажа нашлась, - улыбнулся и побрёл за поворот балки. Там впрямь стояли животные, зацепившиеся верёвкой за пень, мутно глядели на барахтающихся в снегу людей.
– Я ж сказал, что найдём,- затараторил Беленьков.- А вы: "Кто ж их знает..." Сороки знают. Верна-а?
"Верно, верно", - согласилась, вспоминая тот случай...
В марте 57-го вышла замуж Варятка за чубатого выгадника* и плясуна Ивана Вифлянцева. Нарекла и поклала им на свадьбу телушку - премию, что дали за добросовестный труд. Нехай живут, множатся...
К тому времени Валя разошлась с мужем, пришла жить к ней вместе с голубоглазым малышом. Мальчонка был красивый, как кукла (а разве есть некрасивые свои дети и внуки?). Да вот беда - болезный. С раннего детства суставы мучили, кровушка из носа текла. Напестались с ним: то лист капустный к больному месту прикладывали, то молоко кислое, компрессы ставили, к бабкам-знахаркам возили. Никакого проку. А ему полегчает - скакать начинает.
– Да нельзя же, сынушка!
Внучонок в ответ смеётся, опять озорничает. А ещё любил сказки слушать. Просит, бывало, рассказать про медведя. Песенку пели вместе: