Саркофаг
Шрифт:
К паровозу было прицеплено два вагона, куда народ и кинулся, на ходу вытаскивая из мешков и сумок консервные банки, какие-то соленья, капусту… Один чудик даже пытался заплатить за проезд старыми ходиками, правда, его в вагон не пустили. Двое дюжих проводников в кожанках своим обликом напоминали приснопамятных «братков» из начала девяностых: те же самоуверенно-нахальные, не отмеченные печатью интеллекта лица, те же повадки, даже жаргон – тот же.
– Ну, куда ты лезешь, бабка? Заплати сперва, а потом лезь. Что ты за дерьмо суешь-то?
– Это наволочки, милок. Очень хорошие наволочки, крахмальные, у меня в Дачном сестрица…
– Иди ты со своими наволочками знаешь куда? Эй, дед, а у тебя что? Бычки в томате? А докуда? До Лигова… Ладно, черт с тобой, давай свои бычки… А ты куда с курицей? Совсем, что ли, с ума сбрендила? Что нам с твоей курицей делать? Ну и что, что жирная? Сама и жарь!
Беглецов пропустили в вагон без всяких проблем – за банку свиной тушенки, паровоз свистнул, окутался клубами дыма, и тающая за окном платформа медленно поползла назад.
– О, молодые люди! – Давешний старик радостно уселся напротив. – Едем, а?
– Едем! Как хоть рельсы-то не разберут?
– Так ведь их охраняют, рельсы-то, – понизил голос старик. – Ну, группировки… банды по-старому. Литовские, скажем, этот участок держат… контролируют, николаевские, скажем, московское направление под себя подмяли, выборгские – свое… А людям-то что, плохо что ли? С дачи, на дачу или вот так – родственников навестить.
– Ну ясное дело, неплохо.
Если бы не желтое небо да не мордовороты-проводники, можно было представить себя в спокойном старом времени, вот так же, в пригородном поезде – красота, едешь себе на дачу. Доехали, кстати, быстро – Тихомиров едва не прозевал нужную станцию, хорошо, Леночка напомнила, толкнула локтем:
– Ульянка!
Перейдя неширокое, с обгоревшими грузовиками и раздолбанными легковушками шоссе, путники прошагали метров сто по небольшой улочке и остановились перед старой панельной пятиэтажкой.
– Ну вот, – задумчиво произнесла девушка. – Это здесь, кажется. Во-он и дом, и подъезд… Нам девятая квартира.
– А пустит ли переночевать тетка-то? – запоздало спросил Максим.
– Пустит. – Леночка неожиданно улыбнулась. – Она меня всегда любила. И сейчас – даже очень рада будет.
Пожав плечами, Тихомиров поправил за спиной рюкзак и следом за своей спутницей поднялся по узкой лестнице.
Да-а… Обычная деревянная дверь, как в какую-нибудь доисторическую эпоху, в семидесятые, когда поставить стальную дверь и закрыть окна решетками могло прийти в голову только контуженному на всю голову идиоту, а ключи от дверных замков, уходя, обычно оставляли под ковриком.
Пригладив волосы, Леночка постучала в дверь.
– Иду-у, иду-у! – тотчас же откликнулись из квартиры. – Подождите.
– Вот в этом вся тетушка, – обернувшись, с улыбкой пояснила девчонка. – Сначала откроет дверь, а уж потом посмотрит, кто там пришел.
Дверь распахнулась… она даже и не была закрыта! Да-а-а…
Показавшаяся на пороге женщина в длинной черной юбке и нарядной, зеленой, с большим красными маками кофточке поправила на носу очки… и радостно улыбнулась:
– Ой! Леночка! Вот кого не чаяла увидеть… Ну что же вы, проходите… Дай-ка я тебя поцелую! Умм… А это кто с тобой? Вас, молодой человек, как зовут? Вот, надевайте тапочки.
Макс, как и просили, надел тапочки – и тотчас же ощутил домашний уют, особенно после того, как уселся на диван.
Ее звали Евгения Петровна, двоюродную тетушку бывшего Леночкиного мужа. Лет шестидесяти или чуть старше, она все еще сохраняла женственность и особенный, немного детский взгляд на мир. Усадив гостей пить чай, она все приговаривала:
– Ах как хорошо, что вы зашли, ах…
Чай оказался вкусный, с мятой, да еще с малиновым, из старых запасов, вареньем. Да уж, истинно по-домашнему, ничего тут больше не скажешь.
Леночка представила тетушке Максима, назвав своим лучшим другом, что, впрочем, было не так уж далеко от истины.
Евгения Петровна, слушая гостью, все подливала чай, потом, подмигнув, извлекла на свет божий бутылочку брусничной наливки: Уж не побрезгуйте.
Брезговать? Этим божественным напитком? Да полноте!
Выпили одну рюмочку… вторую, третью…
Макс чувствовал, как веки его внезапно стали тяжелыми, смежились… и так захотелось спать!
А Леночка – хмель ее не брал что ли? – все болтала, смеялась – Максим даже уже и не понимал, над чем.
– Пойдемте, молодой человек, – улыбнулась хозяйка. – Я постелила вам в маленькой комнате, на диване… ничего? Он вообще-то не очень мягкий…
– Ничего! – через силу улыбнулся Макс. – Что вы, что вы…
И, сбросив одежду, лег, утонул в мягких подушках, укрылся, исчез, растворился под бархатной мягкостью одеяла, проваливаясь в невесомый сон, прерванный лишь появлением Леночки… где-то через час, два, три… Тихомирову вполне хватило, чтобы немного выспаться.
– Я же говорила: Евгения Петровна – славная женщина, – стаскивая джинсики, улыбнулась девушка… прыгнула в постель.
Максим ее слов не слышал… лишь ощутил прильнувшее теплое тело, соленый вкус поцелуя на губах…
Приоткрыв глаза, едва сдержался, чтоб не ляпнуть: «Ленка, ты что ли?». Как будто бы это мог быть кто-то другой.
Вместо слов, проснувшись, поцеловал… целовал долго и нежно. Сначала – в губы, потом наступил черед шеи, груди, пупка… Леночка тихонько застонала, выгнулась… Максим погладил ее по бедрам, по животику, поласкал пальцами грудь, чувствуя, как уже навалившийся было сон уходит, уходит, уходит… В карих девичьих глазах сверкнули золотистые искры, нежные руки ее обхватили молодого человека за плечи, прижали к себе… ах, как восхитительно… Макс провел руками по спине девушки, вдруг покрывшейся мурашками, словно от холода, но никакого холода не было, вовсе нет, наоборот – томное манящее тепло разлилось по всему телу… по двум телам, которые медленно сплелись, став на какое-то время одним целым…