Чтение онлайн

— Мы все можем сегодня погибнуть, малютка! Чем мы займемся в последние минуты? — Это была его любимая строчка из «Манифеста Гидеона», в любой момент она могла сработать.

Когда Сашенька вернулась в Петроград, у Финляндского вокзала не было ни одного извозчика. В поезде, за исключением Сашеньки, ехали только две пожилые дамы, вероятно, бывшие учительницы, которые с серьезным видом обсуждали, является ли довоенный лесбийский роман Лидии Зновьевой-Аннибал «Тридцать три урода» классическим описанием женской чувственности или отвратительной нехристианской халтурой.

Сначала спорили вполне мирно, но когда поезд прибывал на Финляндский вокзал, обе дамы уже кричали друг на друга, даже бранились:

— Вы филистерша, Олеся Михайловна, это сплошная халтура и порнография! А вы закостенелое пресмыкающееся, Марфа Константиновна, вы никогда не жили, никогда не любили, никогда не испытывали настоящих чувств!

— По крайней мере, я боюсь Господа!

— Вы меня так расстроили, что мне стало нехорошо. Мне нужно принять лекарство.

— Я не дам вам лекарство, пока вы не признаете, что вели себя просто абсурдно…

Сашенька лишь усмехнулась. На вокзале, к ее удивлению, не было даже бродяг и мальчишек.

Стемнело, но на улицах толпилась масса народу, некоторые с пистолетами. Опять пошел снег: падали большие снежинки, похожие на ячменные зерна; полная луна отбрасывала бледно-желтый свет. Сашеньке показалось, что люди выглядят непомерно раздутыми, но поняла, что многие натянули по два пальто, чтобы выстоять под ударами казачьих кнутов. Рабочий со сталелитейного сказал, что на Александровском мосту соорудили баррикаду, но не успела Сашенька и рта раскрыть, как раздались выстрелы, все побежали, не понимая, отчего бегут. Работница с Путиловского рассказала о том, что на Александровском мосту и на Знаменской площади были бои; что казаки и Уланский гвардейский полк перешли на сторону рабочих и выступили против полиции. Старый пьяница уверял, что он социалист, а сам пытался засунуть руку Сашеньке под пальто. Он тискал ее грудь; она дала ему пощечину и убежала. На Александровском мосту ей показалось, что она видит убитых городовых. Трамваи не ходили.

Она медленно шла домой по знаменитым проспектам, которые теперь буквально бурлили: на улицах жгли костры, вокруг них, как бесенята, приплясывали мальчишки.

Рабочие захватили Арсенал и были теперь вооружены. Она побрела дальше, несмотря на усталость, чувствуя страх и волнение. Что бы дядя Мендель ни говорил о революции, люди не разбегались. Послышались еще выстрелы. Двое молодых рабочих поцеловали ее в обе щеки и поспешили дальше.

На Невском она встретила толпу солдат. «Братья и сестры, матери и дочери, я предлагаю не стрелять в наших братьев», — кричал какой-то унтер; в ответ неслось: «Ура! Долой самодержавие!» Сашенька попыталась разыскать своих товарищей, но никого не встретила ни в одном трактире, ни на явочных квартирах на Невском.

Сашенька продолжала куда-то спешить, ее охватила бурная радость. Неужели это оно? Революция без вождей? Где пулеметные гнезда? Казаки? Фараоны?

Она услышала рев мотора. Люди на улице замерли, подняли удивленные бледные лица: что это? Внезапно показалась серая, похожая на динозавра бронемашина с гаубицей, от нее валил пар, она рывками поехала по Невскому. Толпа бросилась врассыпную, когда махина взгромоздилась на тротуар и двинулась прямиком на костер, разложенный перед «Елисеевским», потом остановилась у группы солдат.

— Кто-нибудь умеет управлять этой штуковиной? — спросил водитель.

— Я умею! — отозвался молодой человек в пальто на ватине, с космами черных волос и лучистыми карими глазами. — Научился в армии.

Это был ее товарищ Ваня Палицын, большевик-сталелитейщик. Сашенька поспешила к нему, чтобы получить дальнейшие инструкции, но он уже запрыгнул в бронемашину, ту дернуло, тряхнуло, и она покатилась по проспекту.

— Ты за революцию? — спросил у Сашеньки незнакомый парень с украинским акцентом. На нем был военный мундир, а нос посинел от холода.

Впервые было произнесено это слово.

— Я большевичка! — гордо ответила Сашенька. Они внезапно обнялись и поцеловались. Вскоре она сама стала задавать этот вопрос. Вокруг нее обнимались незнакомые люди: седой фельдфебель, студент-поляк, толстуха в фартуке под пальто, рабочий в кожаной тужурке, даже какая-то модница в котиковой шубе.

Чем ближе к дому, тем больше по Невскому и Большой Морской проезжало машин с солдатами, размахивающими красными флагами и винтовками.

У Сашеньки кружилась голова от всей суеты этой ночи, но мысли постоянно возвращались к Сагану. Она так хотела доложить обо всем Менделю. Она узнала имя предателя, превратила Сагана в информатора большевиков в рядах охранки и стала настоящим асом конспирации. Сейчас она могла передать своего двойного агента другому товарищу. Ее задание выполнено, она с облегчением вздохнула: когда Сагана не было рядом, его чары не действовали.

Партия будет довольна.

Она вспомнила о других явках. Заглянула на Невский, 106. Никого. Потом в 134-й. Дверь была открыта.

Сашенька взметнулась по лестнице, ее чувства обострились. Она услышала иерихонскую трубу — голос Менделя.

— Что нам делать? — кричал он.

— Не знаю, — ответил Шляпников, на котором было пальто с теплой подкладкой. — Не уверен…

— По-пошли к Го-горькому, — предложил Молотов, потирая свой выступающий лоб. — Ему, может, что-то известно…

Шляпников кивнул и поспешил к двери.

— Вот оно! — взвизгнула Сашенька голосом, не похожим на ее собственный. — Революция!

— Не учи комитет, товарищ, — ответил Шляпников, когда они с Молотовым спускались по лестнице. — Молода еще.

Мендель на минутку задержался.

— Кто командует? — спросила Сашенька. — Где товарищ Ленин? Кто командует?

— Мы! — внезапно улыбнулся Мендель. — Ленин в Женеве. Мы — руководство партии.

— Я встречалась с Саганом, — прошептала она. — Предатель — привратник Верезин. Но думаю, больше это не имеет значения…

— То-товарищ! — позвал Молотов из коридора.

— Я должен идти, — сказал Мендель. — Проверь остальные явки, найди товарищей. Собрание в Таврическом дворце. Скажи, пусть идут туда.

Мендель похромал вниз по лестнице, Сашенька осталась одна. Она вернулась на Невский и пошла домой. Съела тарелку солянки с куском бородинского в трактире, где было полно рабочих и извозчиков, каждый громко рассказывал про увечья, оргии, убийства и государственную измену. Пьяные голоса старались перекричать друг друга. Цены на овес и уголь взлетели в четыре раза. Даже тарелка супа в трактире подорожала в семь раз. Повсюду были немецкие и еврейские предатели и мошенники.