Чтение онлайн

Они миновали тягостный темный лабиринт Дома правительства на Набережной, где жили Сатинов, Мендель и другие, где в смутные времена многих арестовали, где целую ночь работали лифты, когда сотрудники НКВД в «воронках» увозили из дома людей. На улицах было пустынно, катилась лишь пара повозок, а в киоске старуха продавала жареные пирожки.

Сашенька размышляла над тем, что Москва, которую некогда называли «городом тысячи колоколов», — столько тут было церквей — сейчас казалась зловещей. Товарищ Сталин сделает ее красивой, самой достойной столицей страны рабочих и крестьян, но пока местами тут царила роскошь, местами встречались настоящие маленькие деревеньки, а в остальном Москва представляла собой строительную площадку. На Сашеньку вновь накатил приступ ностальгии по ее родному городу, Санкт-Петербургу, или Ленинграду, как он сейчас назывался, колыбели революции.

«Люблю тебя, Петра творенье», — мысленно процитировала она Пушкина.

— Скучаете по Питеру, да? — совершенно неожиданно поинтересовался Беня.

— Откуда вы знаете?

— Я умею читать мысли, разве я вам не говорил?

Сашенька почувствовала себя неуютно. 

Они стояли на Каменном мосту, смотрели на дворцы Кремля и Москву-реку, в которой отражался весь город, как будто был воздвигнут на зеркале.

— Потанцуете со мной? — пригласил он, беря Сашеньку за руку.

— Здесь? — По ее рукам и ногам побежали мурашки.

— Прямо здесь.

— Вы и в самом деле безрассудный человек! — Она вновь почувствовала головокружение, а ее кожа пылала огнем в тех местах, к которым он прикасался, обнимая ее, очень уверенно поворачивая влево, вправо, назад, вперед в ритме фокстрота, напевая с американским акцентом песню Глена Миллера.

Когда он отпустил ее, Сашеньке показалось, что его тело оставило на ее животе горячие следы там, где он прижимал ее к себе. Она увидела на мосту еще одну пару, которая, впрочем, не обращала на Сашеньку с Беней никакого внимания. Они были молоды, он — в форме красноармейца, она — в белом плаще поверх платья с разрезом на боку. Вероятно, она работала продавщицей в гастрономе на улице Горького; они страстно, ни от кого не прячась, целовались, широко открыв рты, их языки лизали губы друг друга, как кошки молоко, лица сияли, глаза были полузакрыты, прядь ее соломенной челки попала ему между зубами.

Сашенька почувствовала отвращение: она вспомнила обнимающуюся парочку в дни революции, Гидеона и графиню Лорис возле «Астории», однако не могла оторвать от них глаз. Вдруг Сашенька почувствовала такое страстное желание, что между ног все взмокло и она престала себя узнавать — такой чужой она себе показалась. Она физически ощущала непреодолимое желание, некий спазм, и испугалась, что это внезапно начались месячные.

Беня повел ее вдоль набережной с безразличным высокомерием, больше не сказав ни слова, лишь напевая старинные романсы и цыганские песни:

Закончив петь, он не отпустил ее руку, сначала легонько, а потом крепко сжав, и когда Сашенька поняла, что это не по забывчивости, руку убирать не стала.

Сашенька отдавала себе отчет, что Беня флиртует с ней дерзко и рискованно. Неужели он не знает, кто она? Неужели не понимает, чем занимается ее муж?

«Я же ярая коммунистка, замужняя женщина с двумя детьми». Все же этим знойным московским вечером, после долгих лет сдержанности и смирения, после двадцати лет борьбы за выживание и порядок, трех лет террора и трагедий, когда тысячи и тысячи «врагов народа» были разоблачены и расстреляны, все ее естество внезапно затрепетало рядом с этим худощавым лысеющим евреем из Галиции, который набросился на нее со своими фривольными танцами, голубыми глазами и непристойными песнями.

Беня подвел ее к небольшой каменной лестнице, которая спускалась прямо к реке, к укромному причалу.

— Здесь нас никто не увидит, — снова заверил он, и они сели на ступеньки, едва не касаясь воды ступнями. Вода наверняка была мутной и грязной, но сегодня Москва-река была усеяна бриллиантами огней, которые отбрасывали свет на их лица, окрашивая их в оттенки багрового и бронзового, — от этого они казались еще моложе. Сашенька вспыхнула, все ее тело затрепетало. Она знала лишь одного мужчину — своего мужа, родила от него детей, однако никогда ничего подобного не испытывала.

— Неужели ты никогда не бегала на свидания, когда была девчонкой? — спросил Беня. Он продолжал читать ее мысли.

— Никогда. Я была серьезной девочкой, большевичкой…

— Неужели ты никогда не хотела узнать, о чем поется в популярных песнях?

— Я считала, что это все ерунда.

— Тогда, — решил он, — стоит посвятить целый час словам популярных песен.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, рассматривая его губы, опаленную солнцем шею, его горящие глаза. Он предложил ей свою последнюю египетскую сигарету, «Звезду Египта» с золотистым фильтром, — и Сашенька словно вернулась на двадцать лет назад. Он прикурил для нее сигарету от серебряной керосиновой зажигалки, потом предложил глотнуть из фляжки. Она ожидала, что там будет водка, но вместо этого ее рот наполнился чем-то сладким.

— Что, скажите на милость, это такое?

— Это новый американский коктейль, — ответил он.

— «Манхэттен».

Выпитое ударило прямо в голову, однако она чувствовала себя трезвее, чем когда-либо.

Гигантская баржа, до краев груженная углем и рудой, похожая на плавучую гору, прогромыхала мимо них. На палубе стояла жаровня, вокруг которой сидели матросы; они пили и курили. Один играл на гитаре, другой на аккордеоне. Но, увидев Сашеньку в белой широкополой шляпе и расшитом бисером платье, они стали кричать и тыкать в нее пальцами:

— Эй, посмотрите туда! Вот это зрелище!

Сашенька помахала им рукой в ответ.

— Трахни ее, браток! Поцелуй за нас! Поставь ее раком, приятель! Везучий, сукин сын! — закричал один из матросов.

Беня вскочил, приподняв свою шляпу на манер танцора.

— Кто? Я? — спросил он.

— Поцелуй ее, приятель!

Он виновато пожал плечами.

— Я не могу разочаровать публику. — И не успела она ничего сказать, как он поцеловал ее в губы.

Сашенька секунду сопротивлялась, но затем, к собственному удивлению, сдалась.