Чтение онлайн

— Давай разберемся. Ты забрал кристаллы, когда он послал тебя…

Солум постучал себя по лбу и раздвинул руки. Вдруг она поняла.

— Он загипнотизировал тебя в тот раз.

Солум медленно покачал головой.

Она поняла, что это было ему безразлично тогда. Но в этот раз было по-другому. Что-то произошло, что изменило его решение, и радикально.

— О, как было бы хорошо, если бы ты мог говорить!

Он сделал быстрые, горизонтальные и круговые движения своей правой рукой.

— Ну да, конечно! — воскликнула она. Она бросилась к потертому бюро и своей сумочке. Она нашла свою ручку; у нее не было никакой бумаги, кроме чековой книжки. — Вот, Солум. Скорее. Расскажи мне!

Его огромные руки охватили ручку, полностью скрыли узкую бумагу. Он быстро писал пока Зина нетерпеливо сжимала руки. Наконец он передал написанное ей. Его почерк был аккуратным, почти микроскопическим, и аккуратным как гравировка.

Он написал, кратко:

— М. ненавидит людей. Я тоже. Не так сильно. М. нужна помощь, я помог ему. М. нужен был Горти, чтобы он мог причинить больше зла людям. Мне было все равно. Еще помог. Люди никогда не любили меня.

Я человек, немного. Горти совершенно не человек. Но когда Гавана умирал, он хотел, чтобы спела Малышка. Горти прочел его мысли. Он знал. Времени не было. Была опасность. Горти знал. Горти не спасал себя. Он сделал голос Малышки. Он пел для Гаваны. Потом было слишком поздно. М. пришел. Схватил его. Горти сделал это, чтобы Гавана мог умереть счастливым. Это не помогло Горти. Горти знал; все равно это сделал. Горти это любовь. М. это ненависть. Горти больше человек, чем я. Мне стыдно. Ты сделала Горти. Теперь я помогу тебе.

Зина прочитала это, ее глаза сделались очень яркими.

— Значит Гавана мертв.

Солум сделал выразительный жест, повернув свою голову руками, показав на свою шею, громко щелкнув пальцами. Он погрозил кулаком в сторону карнавала.

— Да. Людоед убил его… Откуда ты знаешь о песне?

Солум постучал себя по лбу.

— О. Ты узнал это у Банни и этой девушки Кей; из их мыслей.

Зина сидела на кровати, сильно сжав голову костяшками пальцев. Думай, думай… о, подскажи; дай совет обо всех этих враждебных вещах! Людоед, обезумевший, бесчеловечный; безусловно извращенный кристаллический продукт; должен быть какой-то способ остановить его. Если бы только она могла установить контакт с одним из кристаллов и спросить его, что делать… конечно он должен знать. Если бы только у нее был этот «посредник», переводчик, которого все эти годы ищет Людоед…

ПОСРЕДНИК!

— Я слепая, я абсолютно слепая и глупая! — выдохнула она. Все эти годы ее единственной целью было удержать Горти вдали от кристаллов; он не должен был иметь к ним никакого отношения, что бы Людоед не смог использовать его против человечества. Но Горти был тем, чем он был; он был той самой вещью, которую искал Людоед; он был тем человеком, который мог связаться с кристаллами. Должен быть способ, при помощи которого кристаллы могли уничтожить то, что они создали!

Но расскажут ли ему кристаллы об этом?

Им не нужно будет это делать, решила она тут же. Все что Горти нужно будет сделать — это понять странный умственный механизм кристаллов, и метод ему будет ясен.

Если бы только она могла сказать ему это! Горти быстро учился, но медленно соображал; потому что фотографическая память это враг методического мышления. В конечном счете он сам до этого додумается, но к тому времени он может оказаться искалеченным слугой Людоеда. Что она могла сделать? Написать ему записку? Может быть он даже не будет в сознании, чтобы прочитать ее! Если бы только она была телепатом… Телепат!

— Солум, — сказала она настойчиво. — А ты можешь — «разговаривать», здесь (она дотронулась до своего лба) или только слышать?

Он покачал головой. Но в то же время он взял чек, на котором он писал и показал на слово.

— Горти. Ты можешь разговаривать с Горти?

Он покачал головой, а затем сделал исходящее движение от своего лба.

— О, — сказала она. — Ты не можешь передавать мысли, но он может прочесть ее, если попробует.

Он радостно закивал.

— Хорошо! — сказала она. Она глубоко вздохнула; она знала, наконец, что она должна была делать. Но цена… это не имело значения. Это не могло иметь значения.

— Отведи меня туда, Солум. Ты поймал меня. Я испугана, я рассержена. Доберись до Горти. Ты можешь придумать как. Доберись до него и думай ИЗО ВСЕХ СИЛ. Думай: СПРОСИ КРИСТАЛЛЫ, КАК УБИТЬ ОДИН ИЗ ИХ СНОВ. УЗНАЙ У КРИСТАЛЛОВ. Понял, Солум?

Эта стена выросла много лет назад, когда Горти пришел к очень простым выводам, что повелительные вызовы, которые будили его по ночам в его койке, относились к Зине, а не к нему.

Стена, однажды воздвигнутая, стояла нетронутой все эти годы, пока Зина не попросила его проникнуть в загипнотизированное сознание Банни. Для этого стена опустилась; она все еще была внизу, когда он использовал свое новое чувство, чтобы найти трейлер, в котором была закрыта Кей, и когда он узнал смысл предсмертного желания Гаваны. Его чувствительное сознание следовательно было не защищено и открыто, когда появился Людоед и запустил в него свою отшлифованную и злобную пику ненависти. Горти упал в пламени агонии.

В общепринятом смысле слова он был полностью без сознания. Он не видел как Солум схватил теряющую сознание Кей Хэллоувелл и засунул ее под свою длинную руку, в то время, как его другая рука протянулась, чтобы схватить мягкую и добродушную Банни, которая брыкалась и плевалась, болтаясь у него в руке. Он не помнил как его отнесли в большой трейлер Монетра, как шатаясь прибыл, несколько минут спустя, потрясенный и кровожадный Арманд Блуэтт. Он не знал о быстром гипнотическом контроле Монетра над истеричной Банни, ни о ее спокойном ровном голосе, рассказывающем о местонахождении Зины, ни о резком приказе Солуму пойти в мотель и привести Зину. Он не слышал грубого приказа Монетра Арманду Блуэтту:

— Я думаю, что вы и девушка мне больше ни для чего не нужны. Отойдите и не путайтесь под ногами.

Он не видел внезапного рывка Кей к двери и жестокого удара кулака Блуэтта, который отправил ее обратно в угол пока он прорычал:

— Мне ты нужна кое для чего, дорогая, и больше тебе не улизнуть от меня.

Но затемнение обычного мира открыло для него другой. Он не был незнаком; он всегда сосуществовал с первым. Сейчас Горти увидел его только потому, что у него отобрали первый.