Чтение онлайн

На Грин-стрит никого не было дома. Уинифрид пошла с Имоджин смотреть пьесу, которую одни находили аллегорической, другие – «очень, понимаете, возбуждающей». Уинифрид и Имоджин соблазнились отзывом «других». Флёр поехала на вокзал. Ветер дышал в окно вагона запахом поздних покосов и кирпичных заводов Вест-Дрэйтона, овевал её неостывшие щёки. Ещё недавно казалось, что так легко сорвать цветы, а теперь они были все в шипах и колючках. Но тем прекрасней и желанней был для её упрямого сердца золотой цветок, вплетённый в венок из терновника.

Прибыв домой, Флёр, как ни была она поглощена своими переживаниями, не могла не почувствовать странности царившей вокруг атмосферы. Мать была мрачна и неприступна; отец удалился в теплицу размышлять о жизни. Оба точно воды в рот набрали. «Это из-за меня? – думала Флёр. – Или из-за Профона?» Матери она сказала:

– Что случилось с папой?

Мать в ответ пожала плечами.

У отца спросила:

– Что случилось с мамой?

– Что случилось? А что с ней может случиться? – ответил Сомс и вонзил в неё острый взгляд.

– Кстати, – уронила Флёр, – мсье Профон отправляется в «маленькое» плаванье на своей яхте, к островам Океании.

Сомс рассматривал лозу, на которой не росло ни единой виноградинки.

– Неудачный виноград, – сказал он. – Ко мне приходил молодой Монт. Он просил меня кое о чём касательно тебя.

– А-а! Как он тебе нравится, папа?

– Он… он продукт времени, как вся нынешняя молодёжь.

– А ты чем был в его возрасте, папа?

Сомс хмуро улыбнулся.

– Мы занимались делом, а не всякой ерундой – аэропланами, автомобилями, ухаживаниями.

– А ты никогда не ухаживал?

Она избегала смотреть на него, но видела его достаточно хорошо. Бледное лицо его залила краска, брови, в которых чернота ещё мешалась с сединою, стянулись в одну черту.

– Для волокитства у меня не было ни времени, ни наклонности.

– Ты, может быть, знал большую страсть?

Сомс пристально посмотрел на неё.

– Да, если хочешь, и ничего хорошего она мне не дала!

Он отошёл, шагая вдоль труб водяного отопления. Флёр молча семенила за ним.

– Расскажи мне об этом, папа!

– Что тебя может интересовать в таких вещах в твоём возрасте?

– Она жива?

Он кивнул головой.

– И замужем?

– Да.

– Мать Джона Форсайта, правда? И она была твоею первой женой?

Флёр сказала это по наитию. Несомненно, причиной его сопротивления был страх, как бы дочь не узнала о той давнишней ране, нанесённой его гордости. Но она сама испугалась своих слов. Этот старый и такой спокойный человек передёрнулся, точно обожжённый хлыстом, и острая нота боли прозвучала в его голосе:

– Кто тебе это сказал? Если твоя тётка, то… Для меня невыносимо, когда об этом говорят.

– Но, дорогой мой, – мягко сказала Флёр. – Ведь это было так давно.

– Давно или недавно, я…

Флёр стояла и гладила его руку.

– Я всегда старался забыть, – вдруг заговорил он. – Я не хочу, чтобы мне напоминали. – И затем, как будто давая волю давнему и тайному раздражению, он добавил: – В наши дни люди этого не понимают. Да, большая страсть. Никто не знает, что это такое.

– А вот я знаю, – сказала Флёр почти шёпотом.

Сомс, стоявший к ней спиной, круто обернулся.

– О чём ты говоришь – ты, ребёнок!

– Я, может быть, унаследовала это, папа.

– Как?

– К её сыну.

Он был бледен как полотно, и Флёр знала, что и сама не лучше. Они стояли, глядя друг другу в глаза, в парной жаре, напоённой рыхлым запахом земли, герани в горшках и вызревающего винограда.

– Это безумие, – уронил наконец Сомс с пересохших губ.

Еле слышно Флёр прошептала:

– Не сердись, папа. Это сильнее меня.

Но она видела, что он и не сердится; только он был потрясён, глубоко потрясён.

– Я думал, что с этим дурачеством давно покончено.

– О нет. Это стало в десять раз сильнее.

Сомс стукнул каблуком по трубе. Это беспомощное движение растрогало девушку, нисколько не боявшуюся отца, нисколько.

– Дорогой, что должно случиться, от того не уйти.

– «Должно», – повторил Сомс. – Ты не знаешь, о чём говоришь. Мальчику тоже всё известно?

Кровь прилила к её щекам.

– Нет ещё.

Он опять от неё отвернулся и, подняв одно плечо, пристально разглядывал склёпку труб.

– Мне это крайне противно… – сказал он вдруг. – Противней быть не может. Сын того человека. Это… это извращение.

Флёр почти бессознательно отметила, что он не сказал: «Сын той Женщины», – и снова заработала интуиция. Значит, призрак той большой страсти ещё таится в уголке его сердца?

Она взяла его под руку.

– Отец Джона совсем больной и дряхлый: я его видела.

– Ты? « – Я ездила туда с Джоном, я видела их обоих.

– И что же они тебе сказали?

– Ничего. Они были очень вежливы.

– Ещё бы!

Он вернулся к созерцанию склёпки и потом вдруг сказал:

– Я должен это обдумать, вечером мы с тобой поговорим ещё раз.

Флёр знала, что сейчас ничего больше не добьётся, и тихо вышла, оставив его разглядывать склёпку труб. Она прошла во фруктовый сад и бродила среди малины и смородины, без малейшего желания полакомиться. Два месяца назад у неё было легко на сердце, два дня назад – пока Проспер Профон не раскрыл ей тайну. А теперь она опутана паутиной страстей, законных прав, запретов и бунта, узами любви и ненависти. В этот тёмный час уныния даже она, такая по природе стойкая, не видела выхода. Как быть? Как Подчинить обстоятельства своей воле и добиться того, что желанно сердцу? И вдруг, обогнув высокую самшитовую, изгородь, она едва не столкнулась со своею матерью, которая шла быстро, зажав в руке развёрнутое письмо. Грудь её вздымалась, глаза расширились, щёки пылали. Флёр мгновенно подумала: «Яхта! Бедная мама!»