Чтение онлайн

Я собрался уходить.

— Поторопись, Эванс. Я хочу лишь до конца прояснить обстановку. Времени это займет немного.

— С мамой все в порядке?

— Да. Просто приснилась чертовщина.

— Она послала тебя ко мне для серьезного разговора?

Я наклонился и поцеловал ее ресницы.

Когда Эллен была девчонкой, я приходил к ней в комнату, чтобы поцеловать ее перед сном, целовал один глаз, потом — второй, она говорила: «Спокойной ночи, папочка!» — я говорил: «Спокойной ночи, ангел!» — затем на цыпочках уходил, закрывал дверь, и официально она спала.

Когда я сделал то же самое, она бросилась ко мне в объятия и прошептала:

— Ох, папка, я знала, что ты будешь на моей стороне!

— На твоей?

— Неужели она не рассказала тебе, что случилось вчера?

— Ну, в некотором роде…

— Я больше не собираюсь терпеть это!

— Что, ангел?

— Понимаешь, па, есть на свете вещи, о которых я, может, и хочу тебе сказать, а есть такие — о которых не хочу, а есть и такие — о которых я не хочу сказать ни тебе, ни ей.

— Понятно, ангел, успокойся…

— Папка, если я попрошу тебя кое о чем, ты сделаешь?

— Разумеется. А что надо?

— Штука довольно серьезная, поэтому… будь добр, сходи в дом и принеси мне рюмку водки. Сама идти не хочу, вдруг она увидит. Если снова начнется вчерашний допрос, я могу просто…

— А что случилось вчера?

— Я, па, — не преступница, а она — не прокурор. И я имею право…

— Она беспокоилась, ангел.

— Я не хочу, чтобы меня ставили на место таким образом. Па, ну, пожалуйста, сходи за водкой… Если я не выпью, то не смогу рассказать.

Я снова поцеловал ее и направился к дому. На пол-пути я обернулся.

…Эллен неподвижно стояла в белом платье около идеальной поверхности голубого бассейна. Вид молоденькой американской девушки, имеющей все, — ни дать ни взять иллюстрация из «Лайф». И все-таки уже тогда, в 19 неполных лет, было в ее облике что-то обозначенное, будто история ее жизни уже была написана и вся оставшаяся жизнь — предрешена. Что же с ней было не так?

В первый раз я увидел Эллен ангелочком, словно сошедшим с восхитительной росписи итальянской церкви Возрождения. С золотыми кудрями и самым невинным личиком на земле. Личико осталось, вот разве появилась агрессивность — более агрессивной женщины я не встречал. Она могла увлечь любого мужчину. И уже увлекала, невинно глядя в глаза простым, как мир, взглядом.

Эллен была талисманом нашей семьи. После четырех лет совместной жизни мы с Флоренс решили, что ребенок — это то, что предотвратит от разрыва. Мы удочерили Эллен и по пути домой сразу начали баловать ее. К девяти месяцам Эллен поняла, что стоит ей разреветься, и она будет иметь все, что пожелает. К трем годам она выглядела все тем же ангелочком, но вдобавок обладала диктаторской властью. Мы не понимали, насколько преуспели в потакании ее капризам, пока не заметили, что некоторые из наших друзей относятся к ней с меньшей степенью затмившего все на свете обожания. Флоренс помчалась к доктору Лейбману. Но Эллен и на дух не выносила тех, кто полностью ей не подчинялся. Кто бы ни был доктор Лейбман, он, разумеется, был не из тех, кто подчиняется. Он сказал, что у ребенка определенные проблемы и надо назначить курс лечения, иначе он бессилен. Эллен не стала лечиться.

Я осознавал, что ответственность за дочь лежит в большой степени и на мне. Но по-настоящему не озаботился. Флоренс — тоже. Потому что талисман работал — мы остались вместе.

Когда я вошел в дом, Флоренс и Сильвия чуть не подпрыгнули от удивления. Впечатление было такое, будто они что-то замышляли.

— Ну, что? — спросила Флоренс, оправившись.

— Только начали, — ответил я.

Женщины, как по команде, взглянули на настенные часы.

— Надо торопиться, — сказала Сильвия.

В ее руках грозно белела стопка бумаг.

Я налил рюмку водки и пошел обратно. Мне удастся разрешить все проблемы, подумал я, ведь меня здесь уже нет, а самолет летит через два часа. Ухожу. И не собираюсь останавливаться!

Эллен заглотнула половину рюмки.

— Присядь, па, — пригласила она, — и не торопи меня. Мне нужна твоя помощь.

— Я скоро улетаю, — сказал я. — Сегодня.

«Покидаю тонущее судно, — подумал я. — И каждый остается наедине с самим собой».

— Не торопи меня, па, но ты должен помочь. Пришло время.

— О’кей, ангел. — Я сел.

— Я больше не хочу жить здесь.

— Не понял?

— Я собираюсь уехать отсюда. Навсегда.

— Почему?

— Я хочу, чтобы ты сам сказал ей об этом. Я не могу говорить с ней.

— Ну что ты, что ты, детка!

— Предупреждаю, если заставишь — я выскажу ряд кое-каких суждений, которых она не забудет по гроб своей жизни!

— Она ведь только спросила, где ты была?

— О Господи, папка! Ты-то сам когда говорил ей правду последний раз?

— Ну и ну!

— Но с ней я не буду нукать! Каждый раз, когда я начинаю говорить с ней, она ведет себя, будто я испрашиваю у нее разрешения, жду ее «да» или «нет». Но я не собираюсь ничего у нее спрашивать! Я хочу уехать отсюда. Желательно без шума.

— Твой отъезд убьет ее!

— Это ее слова. Хорошо, я тоже могу разрыдаться! Ты хочешь скандала?

— Эллен, послушай, именно сейчас ее надо поберечь, столько всего навалилось, и я тут почти всему виной…

— Тогда оставайся и смотри за ней!

— Тебе надо потянуть время, вернись в Радклифф…

— Туда больше ни ногой!

— А как же самолет? Ты ведь куда-то собиралась?

— Не в Радклифф, а на восток.

— Эллен, послушай отца, я не хочу, чтобы ты покидала Флоренс. Ты слышишь?

Эллен встала и пошла по краю бассейна.

— Да, слышу, — сказала она и села на противоположном конце.

— Ангел, давай искупаемся, водичка остудит наши эмоции.

— Я не могу.

— Почему? Ах, это!

— Не совсем. Позавчера мне сделали аборт. Там, где я была, — в Тиахуане. Ты думал, у меня язык повернется сказать ей про это?