Сэляви, Долина Вероника

Сэляви

на обложку

Долина Вероника

Шрифт:

* * *

Стеклянные вазы — странно! — Из Вышнего Волочка, Похоже, вышли из ванны Прокисшего молока. Какие нужны рассказы, Когда по всему шоссе Стоят расписные вазы Во всей прописной красе? Спросите с меня построже — Люблю, была не была, Российское бездорожье, Изделия из стекла. Особенно если это Какой-нибудь пустячок, Как полный вышнего света Стеклянный тот Волочек.

* * *

Счастливая сладкая басня, Которую в детстве прочла. Прощай, Вавилонская башня, С которой я век прожила! Все самые лучшие годы Промчались, как ни назови. Хотелось французской свободы, Хотелось английской любви. Мужчина родится в рубашке, А женщина с пальцем во рту. Прощай, Вавилонская башня! Прощаю тебе высоту. Печальная пресная пена Обломки твои приняла. Та школьница пламенно пела О том, чего знать не могла. Возьму свое милое банджо И тихо сыграю на нем. Прощай, Вавилонская башня! Нам было неплохо вдвоем. Ну что же, что лучшие годы? Они и твои, и мои. Но Англия ищет свободы, А Франция просит любви.

* * *

Не уезжай ты, мой голубчик!

Романс Припевы у эпох остались те же. Один другого может утешать… Утешь меня, и я тебя утешу. И хватит — «уезжать — не уезжать». Все временно, все зыбко, все песочно, И ничего не стоит оплошать. Утешь меня, хоть это будет точно. И хватит: уезжать — не уезжать. Круги прошли, компании распались. А песенки звучат одни и те ж. Все съехали, а мы-то ведь остались. Утешь меня, пожалуйста, утешь. Обнимемся, прекрасны и безгрешны. Один другого станет утешать. Утешимся, хоть мы и безутешны. И хватит: уезжать — не уезжать.

* * *

Поговорим же о сути дорог на дорогу. Медленно, медленно едем из города в Тегель, всякое может случиться в дороге, ей-богу, Гейне в окно постучит или старенький Гегель. Поговорим на прощанье о сути прощенья. Верхняя нота, пожалуй, не верная нота. Надо бы выпуклей жить, но во всем уплощенье. Дни все короче, и в повести нет анекдота. Если позволишь, скажу о культуре картона, в этой карманной Германии по крайней мере. Я привезла схода четырехтомник Платона, здесь о войне говорят, как о русской химере.

* * *

Уезжают мои родственники, Уезжают, тушат свет. Не коржавины, не бродские — Среди них поэтов нет. Это вот такая палуба. Вот такой аэродром. Ненадрывно, тихо, жалобно — Да об землю всем нутром. Ведь смолчишь, страна огромная, На все стороны одна, Как пойдет волна погромная, Ураганная волна… Пух-перо еще не стелется, Не увязан узелок — Но в мою племяшку целится Цепкий кадровый стрелок. Уезжают мои родственники. Затекла уже ладонь… Не рокфеллеры, не ротшильды — Мелочь, жалость, шелупонь. Взоры станут неопасливы, Стихнут дети на руках, И родные будут счастливы На далеких берегах… Я сижу, чаек завариваю, Изогнув дугою бровь. Я шаманю, заговариваю, Останавливаю кровь. Если песенкой открытою Капнуть в деготь не дыша, Кровь пребудет непролитою, Неразбитою — душа.

* * *

В дорогу.

Евг. Клячкину Сэляви так сэляви! Тель-Авив так Тель-Авив… До свиданья, Женька! Пой там хорошенько… У прибоя на песке, С разговорником в руке — Молодой, не старый, Ты сидишь с гитарой… Там, на сахарных лугах, На зеленых берегах — Вспомнишь, бестолковый, Климат наш суровый… Сэляви так сэляви… По любви так по любви… По любви — по страсти? Бог не даст пропасти.

* * *

Стою одна, с закушенной губой. С довольно перекошенной судьбой, Одна — меж «Перекопом» и «Форумом». Согреюсь человеческой рекой, Согреюсь на Мещанской, на Тверской. Домой приду общипанным Колумбом. Из молнии заплелся фитилек, И занялся мой бедный флигелек — Часовенка хотя б была пустая. У молнии — невидимо путей. Спасибо, что не тронула детей Та молния кроваво-золотая. Каких иносказаний наткала! Поплакала и дальше побрела. А он глядит с улыбкою бесстрастной. Колотится об землю посошок. Карабкается на руки стишок. Доволен ли, что все вокруг пожег? Ну что, генералиссимус прекрасный? Что, прекрасный?

* * *

И все-таки: давай устроим проводы. Меж нами и года, и города. Пускай ты — проволока, я — иду по проволоке. Над всей Землею эти провода. «Проси его, проси — давай попробуем», — Настойчивый какой-то шепоток. Ты думал, я танцовщица на проволоке? А я не женщина, я только ток. Я только так, я только ток по проволоке. Я самым зорким не видна глазам. Твои малозначительные промахи Задеть меня не могут — видишь сам. И все-таки, чтоб не пропала пропадом Живая человеческая нить — Устрой мне проводы взорвавшимися пробками. И, если хочешь, можешь дальше жить.

* * *

Чуть торопящиеся часы Не тороплюсь торопить обратно. Огни посадочной полосы Все-таки видеть весьма приятно. Вот так под вечер вернешься ты Из самой-самой из всех Америк — А он и выйдет из черноты — Родной, расхристанный этот берег. Да, он прекрасен, хотя и дик, И может дикостью красоваться. Но он всплывает, как Моби Дик, И просит — больше не расставаться…

* * *

Я в пятнадцать была Жанна д’Арк. Ну не Гретхен, по крайней-то мере. …С другом детства иду в зоопарк — Тут, в Америке, милые звери. А жирафа отводит глаза, А горилла состроила рожу. Мы хохочем — иначе нельзя. Нам и не о чем плакать, Сережа. Мы как были — такие и есть. Пачка писем обвязана ниткой. Я — не новость откуда невесть, Я давно тут стою, за калиткой. А горилла тебе не гиббон. Вот обнимет по случаю даты! Ну, тогда и пойдет расслабон — И ура, и да здравствуют Штаты!