Чтение онлайн

Машина выехала на шоссе, трясти стало меньше. Тамара незаметно для себя прижалась к плечу старого шахтера и, рассматривая мерцающие в темноте зеленоватые огоньки далеких звезд, слушала его.

— Он ведь, Геннадий, тоже нынче техникум кончил, да жалко вот, оставили их с товарищем в городе, говорят, еще практики маловато... А вас-то вот направили же... Наверное, практика какая есть у вас, доверили, конечно, не зря, — в голосе Петра Григорьевича прозвучали нотки уважения. Но девушка уже не слушала его. Тамаре с какой-то тоской и горечью вспомнилось все: техникум, Аркадий, Генка, Лиля и особенно ясно последний разговор с отцом...

— Ну, папа, неужели ты не можешь сделать так, чтобы я осталась работать здесь, в городе? — просила Ивана Павловича Тамара, возвратившись домой после неудачного разговора с директором техникума. — Ты же — главный инженер самой крупной и передовой шахты города, тебя могут послушать.

Они сидели в гостиной, был уже вечер, в комнате становилось все темнее. С улицы в раскрытое окно врывались волнующие сердце вечерние звуки: где-то невдалеке играло радио, до слуха доносилась призывная музыка духового оркестра, играющего в городском саду. У Тамары сердце сжалось при мысли, что завтра или послезавтра всего этого уже не будет, она будет скучать в Ельном, в какой-нибудь простой хате. Ну, неужели отец не поймет, неужели ему все равно, где и как будет жить его дочь?

Иван Павлович оторвался от книги, откинулся на спинку дивана, устало закрыл глаза и, кажется, забыл, что рядом с ним кто-то есть.

Тамара обиженно отвернулась к окну и, помолчав, продолжала:

— Не все ли равно, кто поедет в это самое Ельное, а кто останется здесь. И почему это именно я должна ехать? Можно было послать любого. Им-то ведь все равно.

— Значит, не желаешь ехать в Ельное? — неожиданно, так что Тамара вздрогнула и обернулась, произнес Иван Павлович. Он встал, прошел по комнате и включил свет. Подошел к дочери и, пристально глядя на нее, продолжал: — До сих пор я обращал на тебя мало внимания... Считал, что у тебя есть все возможности хорошо воспитать себя... Теперь ты уже взрослая девушка, надо тебе вступать в жизнь. Надо начинать самостоятельно работать, хорошо и честно работать. Государству честные работники нужны. А ты... я вот слушал тебя полчаса, и мне стало странно: моя ли дочь сейчас разговаривала со мной, просила защитить ее от надвигающихся трудностей?

Тамара не выдержала прямого отцовского взгляда, холодного, пронизывающего насквозь, она отвернулась и стала смотреть в темную муть раскрытого окна.

— Мне стыдно за тебя, Тамара, — уже мягче продолжал отец. — Ты знаешь, как я учился? Полуголодный, полураздетый, — в чем только душа держалась, — а техникум окончил, пошел работать в шахту, трудностей не обходил. Спроси-ка мать, сколько я ночей спал дома, а сколько — на шахте?

— Вы бы еще крепостное право вспомнили, — не оборачиваясь, сердито бросила Тамара.

— Что?!

Тамара обернулась на резкий окрик отца и вздрогнула: в глазах его засверкали яростные огоньки гнева,

Она как-то по-детски сжалась и быстро вышла. Прошла в свою комнату, бросилась, не раздеваясь, на кровать и долго, долго плакала... Стало ясно, что ехать придется.

На следующий день Тамара нашла попутную машину и, не простившись с отцом, уехала.

— ...А у нас ведь, дочка, хорошо на шахте-то, — говорил между тем ее спутник. — Зимой, правда, молодежи скучновато, а сейчас лето, река, свежий воздух, а леса!.. Поживете немного, ей-богу, полюбите наш край так, что и уезжать не захочется. Вот шахта, правда, плохо стала работать, — голос Петра Григорьевича стал серьезным и грустным. — Начальник шахты слабоват, требовать с нашего брата не может. Привезли горный комбайн — машина, можно сказать, первокачественная, — так нет — стоит в сарайчике уже с месяц. Как неудачно испытали, никто к ней рук не приложит. Просил опять в свою лаву, не дает. Без нее, говорит, обойдемся... — Он внезапно обернулся и посмотрел вперед, в темноту. — Ага! Через пару километров и шахта!

Тамара привстала, но ничего не увидела, кроме вырванного из темноты светом фар мрачного леса, по-прежнему обступившего дорогу.

— А у вас есть где ночевать-то сегодня? Нет? Ну, так вы уж давайте ко мне, переночуете, а утром и пойдете к начальнику.

...Утром она пошла к начальнику шахты Худореву. Это был маленький, пожилой, уже лысеющий, тучный мужчина. Глядя на его отвислые щеки и крупный мясистый подбородок, Тамара невольно вспомнила слова Петра Григорьевича: «Слабоват, требовать с нашего брата не может».

Худорев просмотрел документы и с любопытством взглянул на нее:

— Значит, на бухгалтера сдали экзамен? — Голос у него приятный. — А вы, случайно, не дочь Ивана Павловича Клубенцова? Дочь? Так что же вы стоите? Присаживайтесь, рассказывайте, как он там живет... Он у меня здесь техником еще работал. Ох, и много же воды с тех пор утекло. Время, время... Не успеешь оглянуться, а уже и старость за плечами, — Худорев сокрушенно вздохнул. Тамара воспользовалась этим, чтобы сократить безынтересное для нее свидание.

— Когда можно выходить на работу? — сухо спросила она, приподнимаясь со стула.

— На работу? Ах, да... Так я сейчас созвонюсь с главным бухгалтером.

Худорев поднял трубку телефона, но в это время в кабинет без стука размашисто вошел мужчина.

— Марк Александрович, вы-то мне как раз и нужны! — бросая трубку на развилку телефона, приподнялся начальник шахты. — Только вот прошу, сначала проводите девушку к главному бухгалтеру да скажите, чтобы ее устроили с квартирой. У вас есть квартира? Нет? Ну вот и прекрасно. Значит, Марк Александрович, позаботьтесь о квартире. Потом зайдите ко мне, скажете, как она устроилась. Понимаешь, дочь моего старого товарища, знаешь Клубенцова? Ну так вот, — его... Да, вы познакомьтесь, вот старый дурень, совсем ведь забыл! — охотно выругал сам себя Худорев.

— Тачинский... помощник главного инженера, — моментально отметив, как удивительно красива эта девушка, сказал Марк Александрович.

— Тамара... — настороженно разглядывая Тачинского, подала руку девушка. Крупный с горбинкой нос, мягкие чувственные губы, курчавая шапка черных с редкой проседью волос невольно заставляли думать, что Тачинский недурен собой. Но примечательнее всего было то, что взгляд его уже неотступно начал следить за ней, она поняла — этого человека сможет, при желании, заставить думать о себе, поняла, что и здесь она не будет скучать...

И на душе у Тамары вдруг стало спокойно, отошли куда-то недавние волнения, и она, улыбнувшись, покорно и даже радостно пошла за Тачинским.

— Так это вы и есть, дочь Ивана Павловича Клубенцова? — спросил Тачинский, едва они вышли от Худорева. Он неотступно, словно изучая, глядел на нее сбоку, ощущая, как им овладевает что-то необычно радостное, связанное с появлением этой чудесной девушки.