Чтение онлайн

Разбудило Вестри горячее солнце. Часы остановились, но похоже было, что сейчас около трех. Чувство голода стало невыносимым. Вестри судорожно потянул носом сладковатый запах гниющих листьев. В детстве он читал про съедобные корни. Между осинами он увидел красную шляпку гриба. Сорвал его; гриб был мясистый, пахнул гнилью, но все-таки аппетитно. Вскоре на белой ножке выступили фиолетово-серые пятна. Вестри испугался, запустил грибом в дерево и долго тер платком пальцы.

Отвратительные два часа ожидания неведомо чего. Далекие самолеты по-прежнему держали его на привязи. Он даже залез в самые густые кусты, вспомнив кружившие по Варшаве слухи о том, что немецкие летчики часто не брезгают одиноким путником, стреляют, бросают бомбы. Он лежал, целиком отдавшись своим мыслям. Больше всего он думал о хлебе. Ему казались очень странными заботы, которыми он жил в течение последних нескольких месяцев. Ну, скупал акции. Жаль, что он послал их в Женеву, они очень пригодились бы ему теперь, например для того, чтобы разжечь костер, потому что от земли уже тянет холодком. Он затосковал по Женеве: там, наверно, тоже прекрасная погода, по озеру скользят белые парусники. Из-за темно-лиловых предвечерних гор выступает белая голова Монблана. Можно было бы пойти в «Plat d'Arqent», поесть форелей, или лучше в «M`ere Royaume» — заказать порцию полендвицы.

Таска его была, однако, сентиментальной и беспредметной, как воспоминания о далекой молодости. Он подумал о том, что за день или, вернее, за ночь сможет отшагать, ну, допустим, двадцать километров. Значит, до Люблина надо идти больше трех дней. А дальше? Его затошнило от голода, когда он представил себе, что снова отправится в путь, не поев.

— Не выдержу, — сказал он вслух, — сдохну в проклятой Польше.

Сдохну! В этой стране не умирают, а именно сдыхают! Для чего я тут сидел? Почему я не уехал, как многие, когда стало ясно, что война на носу? Зачем я позволил Фельдману втянуть себя в авантюру с акциями?

Доходы? Еще несколько сот тысяч, пусть даже в долларах. Ну, сдохну, и что мне от них?

Неизвестно почему он вспомнил Толстого. Старческие капризы этого аристократа, его мужикомания, его добровольное опрощение, близость к природе показались теперь Вестри полными глубокого, спасительного смысла. Он почувствовал, что в нем зарождается ненависть не только к Польше, непосредственной виновнице его сегодняшних бедствий, но и к их первопричине — тем миллионам, которые всю жизнь держали его за шею железной лапой, а теперь обрекают на муки голода и, быть может, на близкую смерть.

Пожилой человек на шоссе был прав: первые сутки без еды самые тяжелые. В сумерки он двинулся дальше, заплутался в кустах, блуждал несколько часов, потом наткнулся на болото, добрел до ручейка, полагая без всяких к тому оснований, что за болотом находится Люблинское шоссе. Промокнув до колен, он пошел назад и долго сидел на пне. Была звездная холодная ночь, где-то далеко позади вспыхивали красноватые искры. Он решил, что лучший для него выход — попасть к немцам, и двинулся по направлению к этим искрам. Спустя примерно час искры погасли, а он все еще шел, и вдруг сзади до него долетел едва слышный вой. «Волки!» — подумал Вестри и побежал. Он попал на проселочную дорогу, свернул вправо. На рассвете он очутился возле шоссе, и именно тогда появились самолеты. Преследуемый ураганом взрывов, он удирал через болотистый луг, в полубреду бежал назад сквозь белый холодный туман, добрался до высокого леса и здесь продремал целый день, прижимаясь к стволу сосны всякий раз, когда до него доходили отдаленные или близкие разрывы бомб.

Первые сутки были действительно самыми страшными. Измученный бессмысленными блужданиями, устав метаться, чувствуя жжение на губах, в желудке, в голове, он на вторые сутки освободился все-таки от одного кошмара — от преследующих его мыслей. Теперь он способен был уже только поклясться — себе самому или богу, в которого не слишком верил, — что, если только выйдет живым из этой беды, бросит все финансовые комбинации, поселится где-нибудь в тихом уголке, на берегу Женевского озера, а еще лучше возле Лугано, будет разводить в садике розы. «И немного картофеля», — добавил он на всякий случай.

На третьи сутки его мечты уже утратили всякую конкретность. Всю ночь он шагал по ухабистой проселочной дороге, проходил мимо деревень, стучался в дома, в сараи и, когда его безжалостно гнали прочь, шел дальше. На рассвете он остановился посреди деревенской улицы, снял шапку и пошевелил губами, словно молясь. Никто к нему не подбежал, ни у кого он не вызвал сочувствия, минувшая неделя была слишком необычной.

А еще на следующий день в очередной деревушке свершилось чудо: он тронул человеческое сердце. В обмен на прекрасные золотые часы с монограммой он почти на коленях вымолил полбуханки черного деревенского хлеба. Баба позвала мужа, они стояли на крыльце и смотрели, как он схватил свою добычу и побежал за овин. Здесь он остановился, подозрительно огляделся и принялся пальцами выдирать клейкий мякиш и яростно ломать твердую корку.

Два дня спустя, когда Вестри брел с недоеденной краюхой черного хлеба, предусмотрительно спрятанной под серым ворсистым спортивным пиджаком из ирландского твида, его увидел седоватый господин в очках, с трудом державшихся на маленьком красноватом носике. Были сумерки, в нескольких километрах впереди горел от бомбежки Люблин. Господин с красным носиком сидел в черной машине, обозначенной литерами ДК, и разговаривал с другим господином — невысоким, с красным круглым лицом, с усиками и в пенсне. В нескольких метрах от того места, где стоял автомобиль, дорога разветвлялась — прямо шла широкая, влево сворачивала узкая.

Господин с красным носиком прервал господина с усиками.

— Поглядите-ка, — сказал он по-английски, — провалиться мне в преисподнюю, если это не Вестри!

— Вы правы, пан посланник! — воскликнул его собеседник. — Пешком?

Вестри прошел мимо них, потянул носом, словно что-то вынюхивал, даже замедлил шаг, но потом подозрительно оглянулся и, крепко прижимая под мышкой сверточек, двинулся дальше. Пришлось кричать ему вслед, звать его.

Постепенно взгляд Вестри становился менее настороженным и недоверчивым. Он выпил полстакана водки и рассмеялся, словно пробудившись ото сна.

— Мистер Сноу! Откуда вы взялись?

— Пан Кулибаба! — обратился Сноу к человеку с усиками. — Мне было чрезвычайно приятно побеседовать с вами и услышать вашу проницательную оценку положения Польши. Будьте уверены, что правительство его королевского величества примет ее во внимание.

— Ах, пан посланник! Вы всегда можете на меня рассчитывать.

— Сударь! — Сноу как-то бочком поклонился и тотчас повернулся к Вестри. — Садитесь! Отодвиньте тот чемодан. Ну и все!

— А-а… — Кулибаба побледнел, припал к машине. — Пан посланник, меня?.. Я думал… по пути…

— Мне очень жаль… — Сноу откинулся назад, стараясь держаться подальше от Кулибабы, и, судя по выражению лица, ему было действительно весьма неприятно. — Вы видите, однако, официальные бумаги, чемоданы… Впрочем, нам не по пути, вы ведь на Люблин?

— А вы? Вы говорили, что тоже туда едете?

— Я ошибся. Я забыл, какое сегодня число. Уже два дня, как дипломатический корпус изменил место своего пребывания. До свидания!

Машина рванулась и резко свернула влево. Кулибаба в растерянности раскрыл рот и так и стоял, глядя им вслед.