Чтение онлайн

Слизовский выглядел, как всегда, бодро. Вошел, щелкнув каблуками, и четко доложил о своем прибытии. Лучезарная улыбка не покидала его красивого, как бы созданного для одной только радости лица.

— Все в порядке, пан полковник. Немцы становятся все более наглыми. Была перестрелка под Вонбжежно, и мы отразили нападение. Весьма подозрительный пожар в Страховицах, к счастью, его удалось быстро ликвидировать. На востоке Малой Польши уоновцы [40] убили полицейского. Дезертир из немецкой армии, из района Олесно, подтверждает наличие четырнадцатой танковой дивизии, мы рапортовали о ее прибытии неделю тому назад. Говорит, что настроение неважное, боятся войны.

— Появились ли новые крупные части?

— Нет, нового ничего. В Словакии передвижение войск. Около Санока сосредоточиваются словацкие дивизии, первая и вторая. Но мы уже об этом знали. Впрочем, какая это армия!

— Что в Варшаве?

— Все нормально, пан полковник. Тот влюбляется, та изменяет. Некоторое оживление в экономических сферах. О Вестри говорят, что он сошел с ума.

— Вестри? Бабья болтовня. А что случилось?

— Скупает акции. Главным образом тяжелой промышленности. Платит наличными и по желанию — переводами за границу. Кажется, он уже заполучил две шахты.

— Какие?

— Крупные, под Никишовцем.

— Пекары?

— «Пекары — Полонию» также пытается купить.

Ромбич повернулся к Слизовскому и посмотрел ему в глаза.

— Прошу подробнее. Где, у кого?

— Он был у министра Бурды…

— Это проверено?

— Пан полковник! В понедельник, двадцать первого, утром.

— И что же?

— Кажется, ничего не вышло. Но нужно проверить.

— Поторопитесь выяснить.

— Слушаюсь.

— Что еще? Какие ходят сплетни? Что обо мне говорят?

— Все в порядке, пан полковник. Полное признание. Выходя от вас, генерал Пороля долго толковал майору Лещинскому, что оперативный план абсолютно современный и в данных условиях…

— Еще что?

— Еще, что ваша скромность…

— Хорошо, — оборвал его Ромбич, маскируя кислой гримасой вернувшееся к нему хорошее расположение духа. — Какое настроение в армии?

— Все в порядке. Настроение отличное.

— События? Что-нибудь чрезвычайное?

— Ничего особенного…

— Слушайте… — Ромбич колебался, не зная, в какую словесную форму облечь свою мысль. — Необходимо приструнить Кноте.

— Слушаю.

— Вы меня поняли?

— Так точно. Он уже несколько лет на подозре…

Капитан не договорил — в кабинет вбежал Лещинский с пакетом:

— Срочно.

Ромбич отошел в угол, вскрыл пакет: очередная глупость, какой-то бухгалтерский циркуляр из военного министерства. Он швырнул пакет адъютанту. Слизовский стоял с записной книжкой в руках.

— Насчет генерала Кноте. На что обратить особое внимание?

Ромбич метнул гневный взгляд в сторону Слизовского, тот, как бы извиняясь, поднял брови и закусил губу. В самом деле, в присутствии посторонних они никогда не говорили о своих делах.

Наконец оба ушли. Было уже поздно, но Ромбич не уходил. Он обычно покидал штаб не раньше двух часов ночи и не хотел нарушать этой традиции, ставшей со» ставной частью легенды о нем. Кроме того, вдруг действительно будет что-нибудь срочное? Впрочем, дома его могут настигнуть и из военного министерства, и из генерального штаба, и из министерства иностранных дел, и из десятка других учреждений, в которых сейчас бурлил, переливаясь через край, родной польский беспорядок. К сожалению, дома не действует та система многократного отбора писем, телефонных звонков и визитов в зависимости от их важности, которую в штабе он довел до совершенства. Здесь, в штабе, нет полковника Ромбича-Тримера, «серого кардинала», человека, чья скромность вошла в поговорку, который не признает ни титулов, ни званий, ни должностей, ведет жизнь аскета (имеет одну-единственную слабость — Нелли), работает по двадцать часов в сутки и так далее и так далее. Здесь есть только выделенная в химически чистом виде оперативная мысль Верховного главнокомандующего. Но над этой мыслью нужно еще помучиться.

Вернуться к работе над этой «оперативной мыслью» ему удалось не сразу. Зазвонил телефон — резервный, прямой.

— Как дела, Густав? Все работаешь? Это твой старый товарищ, легионер, из Варшавского военного округа. Ну, не буду мешать, хотел только тебя поздравить. С чем? С новым успехом Нелли, конечно! Она была вчера в резервной дивизии под Варшавой. Играла в каком-то спектакле. Отличная идея. Офицеры просто с ума сходили. Она прекрасна, необыкновенно прекрасна!

Ромбич невежливо проворчал что-то в ответ и прервал разговор. Едва не проговорился, что впервые об этом слышит. Его охватило бешенство: не послушалась, болтается среди офицеров, они с ней любезничают, пожирают глазами. Дрожащими пальцами Ромбич набрал ее номер.

Нелли встретила его упреки мощной контратакой: в последнее время они почти не видятся, он ее совсем забросил…

— Ты ведь знаешь, что я сплю по два часа…

— И то не со мной! — эта шутка означала, что она великодушно прощает его упреки, после чего Нелли снова перешла в наступление: у нее столько хлопот, неприятностей, все ей надоело. А в театре одни обиды: с этой выдрой Гостинской подписали новый контракт, Нет, ставка, конечно, не выше, чем у нее, но и не намного ниже. Нелли требовала сочувствия и немедленного вмешательства. Ромбичу пришлось посетовать на скверные порядки в театрах и пообещать Нелли куда-то позвонить. Но обещал он это без особого энтузиазма. Гостинскую он знал и ценил, и, что особенно важно, она была не в ладах с женой Бурды из-за какого-то дипломата. Нелли не дала ему опомниться: прибыли новые осенние модели из Парижа. Но от ее предложений пойти вместе на выставку моделей все же отказался и повесил трубку, радуясь, что кое-как вышел из положения. Однако он тут же вспомнил, что она вовсе не обещала прекратить выступления в воинских частях.

Совершенно развинченный, Ромбич вернулся наконец к своему распорядку дня. Замечания Кноте. Ромбич еще раз отодвинул штору и, задрав голову, занялся картой. Допустим, армию «Познань» отвести назад, ну, скажем, к Бзуре. Но после объявления о всеобщей мобилизации в Познаньском воеводстве образуется несколько больших соединений. Бросить их на милость врага? Отдать самую богатую польскую провинцию? Какой политический эффект!

Но сделать это теперь — значит признать, что готовившийся в течение пяти месяцев оперативный план ничего не стоит. Как глядеть потом в глаза столь многочисленным завистникам и соперникам? Один Бурда…

Ромбич смотрел на карту, на три крупных скопления голубых флажков, особенно внизу, в районе Ополя. Теперь он вспомнил наконец, о чем шла речь в марте. Тогда еще не было такого сосредоточения войск противника — разведка сообщала лишь о нескольких дивизиях. На основе тогдашних данных он и разработал первый вариант. С тех пор чуть ли не каждую неделю прибывало по новой немецкой дивизии, а план почти не менялся.

Ромбич побледнел, облокотился о стол, потом тяжело опустился в кресло и, подперев рукой голову, долго вглядывался в свое детище. Так сидел он минут пятнадцать, весь во власти какой-то странной физической слабости, чувствуя себя так, будто где-то внутри у него отвинтился какой-то самый важный, самый сокровенный винтик. Он был не в силах уловить даже обрывки хоть каких-то мыслей. Потом в памяти всплыли чьи-то, лица, улыбки, слова, комплименты. «Наш Прондзинский» — кто это сказал? Каспшицкий? Гнусные глаза Пороли и «львиные когти». Он, конечно, льстил, ну а тот, другой? Нет, это невозможно! Лучшие умы армии, высшие чины — не могли же они все ошибаться? Что-то разумное в этом плане все же было?