Чтение онлайн

У Жюльена защемило в груди. Он выпрямился на стуле, сделал усилие, чтобы отогнать воспоминания и вернуться в сегодняшний день. Кто-то встал из-за стола, чтобы зажечь лампу. Теперь Жюльен мог хорошо разглядеть Бертье. Тот улыбался. Потом сжал толстые губы, подмигнул, взглянул на часы и поднялся.

— Мне пора, ребята, — сказал он. — Вам тут живется вольготно, а на батарее совсем другое дело. Там за опоздание недолго и в карцер угодить.

Все хором заявили, что проводят его на вокзал, и пошли переодеваться; воспользовавшись этим, Бертье увлек Жюльена в сад. Подойдя к бассейну, Бертье потер руки и шепнул:

— Дело в шляпе, головастик. Отправляемся через три дня.

— Через три дня?

— Тебя это, кажется, удивляет?

Жюльен промолчал. Все вокруг него завертелось. Небо качнулось и словно накренилось к земле, сад поплыл перед глазами, деревья исчезли.

Бертье оглянулся на дом. Потом быстро заговорил:

— Запомни все, что я тебе скажу: в среду, в девять вечера, будешь ждать меня перед зданием вокзала в Пор-Вандре. Надень штатский костюм. Оставь только армейские ботинки. Ничего, кроме вещевого мешка, не бери. Но оденься теплее. Если хочешь, натяни на себя три рубахи и два свитера.

— Два свитера? Ладно.

— Ты меня понял? Ты сегодня какой-то чокнутый. Это от вина или новость на тебя так подействовала?

— Говори, я слушаю.

— Это все. Твоим приятелям я ничего не мог сказать. Границу переходят группами по пять человек, и незачем будоражить ребят раньше времени. Если возможность появится, мой дружок их предупредит.

За деревьями послышался голос:

— Эй, где вы там?

— Мы тут, — откликнулся Бертье.

Вместе с Жюльеном он двинулся по аллее, которая вела к дороге, потом внезапно остановился и посмотрел товарищу прямо в глаза.

— Не валяй дурака, — сказал он. — Если упустишь этот случай, другого тебе, может, и не представится.

— Нет, нет, — пробормотал Жюльен. — С чего ты взял? Не бойся.

У Бертье был озабоченный вид. Перед тем как присоединиться к остальным, он прибавил:

— Будет очень глупо, если ты не воспользуешься такой возможностью. Сотни ребят мечтают перейти границу, но не могут. И если ты в последнюю минуту раздумаешь, все пропало, предупредить другого мы уже не успеем.

В тот вечер Жюльен встретился с Сильвией на площади Альбенк. Солнце уже зашло, и заметно похолодало. Они попытались было укрыться позади павильона, где происходили праздничные представления, но северный ветер заставил их уйти.

— Уж лучше побродим, — сказала Сильвия.

Они медленно пошли по бульварам, то и дело останавливаясь в тени огромных платанов, чтобы поцеловаться.

— Я бы хотела жить с тобой в громадном лесу, — проговорила девушка. — И под каждым деревом мы бы целовались. Тебе бы все время пришлось меня целовать.

— Ну нет, один раз я, другой раз ты.

Они двинулись дальше.

— Ты не замерз, продежурив четыре часа на своей площадке?

— Нет, я был в сторожевой будке.

— Пролетал самолет, — сказала Сильвия. — Я услышала шум мотора и подумала о тебе.

— Ну, а я думал о самолете.

— Что ж это был за самолет?

Жульен, не задумываясь, ответил:

— «Хейнкель-три». Направление: северо-северо-восток, высота средняя.

— Нет, он летел высоко.

— А я написал в донесении: «высота средняя».

— Ты недостаточно серьезно относишься к своим обязанностям.

В ответ он поцеловал ее.

— Который тогда был час? — спросила Сильвия.

— Слишком много хочешь знать. Это военная тайна.

— На моих часах было три.

— Они у тебя идут, как хронометр.

— Папа ставит свои часы по лондонскому времени. Выверяет их каждый вечер, слушая передачу «Французы обращаются к французам». Он говорит, что совершает патриотический поступок. Думаю, после войны он потребует себе медаль только потому, что слушал лондонское радио.

— Ну, за это ведь можно в тюрьму угодить.

— Вот-вот, папа читал нам статью, где говорилось о таком судебном процессе: в Тулузе четырех человек приговорили к трем месяцам тюрьмы только за то, что они слушали передачи из Лондона. По-моему, папе хочется, чтобы мы им восхищались. Но ведь мы тоже слушаем передачу вместе с ним, и, если арестуют его, арестуют и меня с мамой.

Жюльен ничего не сказал. Их излюбленной забавой было шагать в ногу. Он делал такие большие шаги, что Сильвия за ним не поспевала. Тогда он обнимал ее за талию и, приподняв в воздух, ставил на землю. Девушка смеялась. Если рука Жюльена скользила слишком высоко вдоль ее тела, стараясь нащупать грудь, она хватала его руку, изо всех сил сжимала и говорила:

— Хотелось бы мне так стиснуть твою руку, чтоб ты застонал, но она у тебя, как из железа.

— И у тебя пальцы точно стальные.

— Знаешь, наши дети будут, верно, худые, как щепки. Эта мысль приводит меня в ужас.

— Да, придется побольше работать, чтобы их как следует кормить. Я стану писать картины. И покупать малышам пирожные.

— А я стану продавать твои полотна и сама съедать эти пирожные.

— Непременно напишу твой портрет.

— Ну, тогда мне его будет очень трудно продать, и наши дети останутся худышками.

— Очаровательная ты моя сумасбродка!

Нередко бывало, что весь вечер они смеялись, шутили. Будущее представлялось им лучезарным. И в тот вечер Жюльен чувствовал, что может вот так прошагать с Сильвией всю ночь до рассвета, не говоря ни слова и без конца прислушиваясь к ее и вправду чуть сумасбродным речам. Они были для него неким прибежищем. Когда они звучали, он испытывал радость от того, что Сильвия рядом, что он без памяти любит ее и сам ею любим. Такие речи опьяняли, заставляли больше ни о чем не думать. Низвергаясь веселым каскадом, они теснили печальные слова.