Чтение онлайн

И почему-то вдруг понял я, что надо торопиться. Понятно, понятно — иначе он меня опередит! Да, но как я найду?.. Найдешь, коль вспомнил могилу.

Наверх подниматься не стал; под огненные громы вагнеровской «гибели» заскочил в спальню, взял сумку с вещдоками, в кармашек к золотым часикам изумруд сунул (предъявлю ему). Сбежал по ступенькам и, когда открыл калитку, услышал:

— Макс, куда ты?

Она стояла у моего крыльца.

— Надя, не забудь про Котова! Я скоро вернусь и расскажу только тебе, как обещал!

— Макс!..

— Я люблю тебя, я счастлив.

Электричку пришлось прождать почти час, зато такси у вокзала поймал с ходу. И кладбище еще не закрыто. Вошел в ворота. Надо вспомнить! Главное — не напрягаться, отдаться потаенному потоку подсознания, божьей помощи, снимающей плотные покровы забвения.

Легко сказать — не напрягаться! Я спешил по темнеющим аллейкам куда-то вглубь погоста, сворачивал, огибал, протискивался меж оградками с четким несомненным ощущением, что за мной следят, как тогда в полдневной Москве, в сумеречном лесу, в ночном саду… Пусть, я готов. Путь выбран верный (Вера, Надежда, Любовь). Я усмехнулся и вдруг увидел Авадону — Ангела смерти на невысокой каменной плите.

В догорающем алом огне тяжелые складки одежды, крылья над плечами, сейчас статуя качнет головою… Раздвигая темную зелень листвы, я подошел ближе и увидел лицо, и помертвел от ужаса, и услышал позади шорох. Обернулся. Справа из зарослей бузины вышел Федор Платонович с чем-то в руках… с кувалдой! Я не удивился — в последнем содроганье, в блистающем свете сознания ко мне вернулась память.

— Итак, вы признаете себя виновным в насильственной смерти Вертоградской.

— Признаю.

— Поподробнее обрисуйте мотив.

— Я убил Веру, когда она пыталась украсть у меня дорогой кулон.

— Напоминаю, что ваши показания записываются на магнитофон. Будьте откровенны.

— Я абсолютно откровенен.

— Ладно, перейдем к фактам.

— 3 июня я работал над скульптурой «Сладострастие»: Цирцея, превращающая мужчин в свиней.

— Вы выполняли заказ?

— Нет, для себя. Где-то в двенадцатом ко мне приехал Колпаков.

— Встреча была условлена?

— Да, накануне я закончил Ангела смерти на могилу его жены. В разгар беседы в мастерскую явилась Вера и завела речь о кулоне. По настоянию ювелира, я принес его из спальни, но не отдал ей, так как решил починить застежку. Около часу они уехали. Я продолжал работу.

— При свечах и при музыке?

— Идиотством я не страдал и всегда работал в тишине при естественном освещении.

— Почему никто из ваших друзей не отметил необычность обстановки 10 июня?

— Я редко кого допускал в мастерскую. А 27 апреля в свой мнимый день рождения Вера устроила мне сюрприз: привезла и зажгла ароматические свечи. Очевидно, тот душок и застрял у них в памяти.

— Значит, весь этот эстетский антураж…

— Именно антураж, вы уже поняли. Ну, сходил в сарай заточить долото, а когда поднялся в мастерскую, там была Вера.

— Если Колпаков посадил ее на последнюю перед перерывом электричку, она вернулась к вам через Темь.

— Стало быть, так. По времени сходится. Вера меня не сразу заметила, я же увидел в зеркале напротив входа, как она стащила со станка кулон и положила в сумочку. Тут разглядела меня и рассмеялась.

— Теперь прошу поподробнее.

— Ищете смягчающие обстоятельства? Их нет.

— Я знаю, что делаю. Драгоценность принадлежала ей. Из-за чего вы распалились?

— Не распалился. Я давно хотел ее уничтожить.

— Так разорвали бы связь!

— Разрывал, без толку. Федор Платонович, я во всем признался и не хочу рассусоливать.

— А я хочу.

— Потому что я — бывшая гордость Змеевки?

— Хотя бы поэтому. Очень важен мотив — можно скостить год-другой. К тому же есть основания оформить вам явку с повинной.

— Это как раз неважно.

— Не швыряйтесь жизнью. Вы суеверны?

— Н-нет.

— Я услышал от Колпакова любопытную вещь… то есть бабьи сказки, конечно, но для человека сдвинутого…

— Куда?

— В религиозную сферу, так сказать. Словом, он уверял, что она, извините, занималась колдовством.

— Ну, недаром же я лепил с нее Цирцею.

— И вы поверили в такую дремучую дичь?

— Леонардо да Винчи верил и Микеланджело, сами занимались черной магией.

— Но с развитием цивилизации мы, кажется, освободились…

— Это только кажется. От чего освободились-то? Вон от магии коммунизма никак не можем оторваться. И я не поверил, однако отвязаться не мог — факт. Стал читать «Христианский вестник», там есть кое-что на этот счет. И обратился за консультацией к священнику. Отца Владимира знаете?

— Ну как же. У нас живет в Теми. Старик, на удивление, здравый, умный. Что он сказал?

— Молиться, поститься, исповедаться, чтоб побороть искушение. Я пробовал — не помогает.

— Когда вы узнали о ее столь необычных действах?

— 9 мая. Она булавкой проколола фотографию трех товарищей.

— Господи, вот дребедень! Извините. Прокол есть, помню, но не на ваших изображениях.

— Я вошел в спальню, она склонилась над фотокарточкой с булавкой. Но не это меня задело, а лицо… черты заострились, какая-то нечеловеческая ненависть, садистская… Противно стало. Крикнул: «Ты что?» — дернул за руку, но она успела вонзить булавку. Метила, очевидно, в Сему — над его головой дырка.