Чтение онлайн

— Если сидеть здесь, то, конечно, как вы и говорили, никакого места не получишь.

Я делал вид, что еду в Токио только затем, чтобы получить место, какое желательно отцу.

— Само собой, пока не найдёшь места, буду высылать, — сказал отец.

В глубине души я думал, что это место никогда не свалится мне на голову, но отец, далёкий от действительности, был до последней степени уверен в противоположном.

— Это ведь не долго, так я уж как-нибудь устрою. Но зато смотри, не затягивай дела! Получи подходящее место и становись самостоятельным. Кончать ученье и на следующий же день жить на чужой счёт — это не годится. Нынешняя молодёжь знает лишь, как тратить деньги, и совершенно не думает о том, как их приобретать.

Отец всячески выговаривал мне. Между прочим, у него была фраза: „В прежнее время дети кормили своих родителей, а теперь только знают, что родители кормят детей“. Всё это я слушал молча.

Думая, что выговор кончился, я было тихонько собрался подняться со своего места. Отец тут спросил меня, когда я еду. Для меня было чем скорей, тем лучше.

— Поговорим о дне отъезда с матерью.

— Хорошо.

Всё это время я был, против ожидания, послушен отцу. Я хотел уехать из деревни, по возможности не раздражая отца. Отец снова задержал меня.

— Уедешь в Токио — и опять в доме будет скучно. Ведь мы одни с твоей матерью! Был бы я ещё здоров, куда ни шло, но в таком состоянии — сказать ничего нельзя, — вдруг что-нибудь случится...

Утешив, как мог, отца, я вернулся к себе, туда, где стоял мой столик. Когда я уселся среди разбросанных книг, перед моим взором всё время мелькали эти слова и грустный вид отца. И опять я услышал голоса цикад. Голоса эти, в отличие от прежних, принадлежали маленьким цикадам. Когда я летом приезжал к себе домой, то, сидя неподвижно среди этого неумолчного крика, я часто приходил в какое-то странно-грустное состояние духа. Мне казалось, как будто печаль вместе с криками цикад проникает в самую глубь моего сердца. В эти минуты я сидел неподвижно, пристально сосредоточившись на одном себе. Эта грусть теперь, после приезда домой, постепенно изменила свою окраску. Мне пришло в голову, что подобно меняющимся голосам цикад и судьба людей, меня окружающих, вихрем кружится в водовороте жизней.

Передо мною предстали отец с его унылыми словами и видом и учитель, не присылающий мне ответа, хотя я и писал ему. Отец и учитель — о них обоих у меня составилось совершенно противоположное мнение, но оба они легко возникали у меня в уме при сравнении, при сопоставлении. Отца я знал почти целиком. Если бы я расстался с ним, между нами осталось бы чувство связи, как между родителем и его сыном. Учителя в большей части его жизни я не понимал. Он обещал мне рассказать, но о его прошлом пока ещё мне не пришлось услышать. Коротко говоря — он был тёмен для меня. Я же не мог успокоиться, пока не перейду во что бы то ни стало через это неясное и не выйду на светлое место. Но прекращение связи с ним для меня было бы большим горем. Посоветовавшись с матерью о сроке, я назначил день своего отъезда в Токио.

Перед самым моим отъездом (я хорошо помню, что это случилось под вечер за два дня до отъезда) с отцом неожиданно опять случился обморок. В этот момент я увязывал свою корзину с уложенными туда книгами и платьем. Отец мылся в ванне. Вдруг мать, вошедшая к нему, чтобы потереть ему спину, громко стала меня звать. Прибежав, я увидел голого отца, которого поддерживала сзади мать. Когда мы перенесли его в комнату, он уже пришёл в себя. На всякий случай я сидел у его изголовья и охлаждал его голову смоченным полотенцем. Было уже около девяти часов вечера, когда мне удалось кое-как поужинать.

На следующий день отец почувствовал себя лучше, чем мы думали. Не слушая наших увещаний, он один ходил в клозет.

— Всё уже хорошо!

Отец повторил те же слова, которые он произнёс, обращаясь ко мне после обморока в конце прошлого года. Тогда оказалось в конце концов так, как он и говорил. Я подумал, что, пожалуй, и на этот раз всё обойдётся таким же образом. Но доктор ничего определённого не сказал, хотя подтвердил нам, что предосторожности необходимы. От беспокойства у меня больше не было желания ехать в Токио, хотя намеченный день уже настал.

— Ещё немного посмотрю за ним и тогда уже поеду, а? — заявил я матери.

— Да, уж сделай так! — попросила она меня.

При виде отца, снова ходившего по саду, спускавшегося с чёрного хода, мать на время успокаивалась, но стоило чему-нибудь случиться, как она начинала волноваться больше, чем следовало бы.

— А разве ты не должен был ехать к Токио? — спросил меня отец.

— Я отложил, — ответил я.

— Это из-за меня? — вновь задал вопрос отец.

Я немножко колебался с ответом. Сказать да — это значило бы косвенно признать, что болезнь отца серьёзная. А мне не хотелось действовать на нервы отца. Однако он, видимо, прекрасно понял моё чувство.

— Жалко! — проговорил он и повернулся к саду.

Войдя в свою комнату, я взглянул на вытащенную корзину. Корзина стояла, крепко увязанная, всегда готовая к отправлению. Рассеянно стоя перед ней, я подумал, не развязать ли мне её...

Прошло три-четыре дня, в течение которых я был в тревожном настроении и не мог усидеть на одном месте. И вдруг с отцом опять приключился обморок. На этот раз врач предписал абсолютный покой.

— Отчего это с ним? — говорил я матери тихо, так, чтобы отец не мог услышать. На лице матери было совсем унылое выражение. Я позаботился о том, чтобы дать телеграммы старшему брату и сестре. Однако отец, пока лежал, почти не чувствовал никаких страданий. Когда с ним разговаривали, казалось, что у него не больше чем простая простуда. И аппетит, против обыкновения, был очень хорош. Он почти не слушал предостережений окружающих.

— Всё равно умирать, — так уж лучше умереть, поев вкусного...

Эти слова отца о вкусном прозвучали для меня смешно и грустно. Отец не живал в столице, где могут накормить действительно вкусными вещами. Он всего только жевал какие-нибудь поджаренные рисовые пирожные.

— Отчего у него это так „сохнет“? Наверно, всё-таки внутри у него всё здорово.

В отчаянии, мать старалась найти себе надежду. И употребила слово „сохнуть“, произносимое по древнему обычаю исключительно в случае болезни в значении „иметь сильный аппетит“.

Приехал навестить больного дядя, и отец всё задерживал его и не отпускал обратно.

— Останься ещё! скучно... — говорил отец, — и для него в этом была, несомненно, главная причина, но отец объяснил это и тем, что недоволен нами — мной и матерью, — не дававшими ему есть всё, что он хотел.

Болезнь отца — в одном и том же положении — продолжалась больше недели. За это время я отправил брату на о. Кюсю длинное письмо. Сестре написала мать. В глубине души я думал, что, пожалуй, это последние известия о здоровье отца, которые отправляются им обоим. И обоим было написано, что в случае чего мы телеграфируем, чтоб приезжали.