Серпантин
Шрифт:
Он пошёл и во всём признался воспитательнице...
И она сразу же повела его в ближайшую больницу, где бородатый хирург, улыбаясь, показал ему косточку от вишни... Которую мгновенно достал из его носа длинным пинцетом...
Точно так же ему уже раньше демонстрировали... Удалённый зуб...
И теперь он смотрел на вишнёвую косточку как на равно-удалённую... И от "вай" и от "най"...
"Если бы косточку вовремя не извлекли, - думал он, - она бы могла во мне прорасти... В дерево... Как это случилось в голове оленя... В которого выстрелил Мюнхаузен... А дерево это могло быть древом познания..."
В кафе теперь что-то проецировалось на одну из стен, Линецкому издалека казалось, что это - тот самый диафильм про Мюнхаузена - из детства...
Он вспомнил и свой диапроектор - маленький чёрный бронепоезд, который ужасно разогревался... накалялся - так, что к нему нельзя было дотронуться...
И эти сверкающие пылинки в конусе света...
Он уже слышал слова "космическая пыль", и часто о ней думал, когда отец показывал ему в тёмной комнате - диафильмы...
Во всяком случае, Глебова нельзя было теперь спросить, что он имел в виду... Почему кристаллическая решётка кварца...
Горный хрусталь - это ведь кварц, ну да... Ну и что?
Да ладно, это была только одна из бесчисленных его идей... Он был большой прожектёр, этот Глебов...
Скорее, тогда уже вся Вселенная могла оказаться квантовым компьютером... А заодно и Глебовым...
И всё же странно было думать о человеке, который всю жизнь выращивал кристаллы... Глядя на хрустальный череп, вращающийся под потолком кафе...
Линецкий подумал, что не надо бы позволять блестящим предметам себя гипнотизировать...
Отвернулся и стал вглядываться в море...
Он вспомнил об отшельнике, к которому они со Степанычем заходили в горах...
Одна из его - отшельника - историй, рассказанных ночью, у костра... Была про инопланенетян... Которых отшельник называл не иначе как "блестящими"...
По его словам, это были... Живые... Крошечные стеклянные осколки...
Нет, он употреблял слово "точки"... И говорил, что эти "блестящие точки"... Нашептали ему всякой всячины... И показали фильм - прямо на облаках... В котором было всё, что было - от Большого Взрыва до того дня...
И всё это как бы за час, или за два... Прямо в воздухе...
Но при этом они очень больно кусались, эти "блестящие"...
Степаныч - когда они отошли от костра к месту своего ночлега, сказал Линецкому:
– Тебе не кажется, что он принял за инопланетян каких-то земных насекомых... Которые, наверно, не давали ему спать... так долго, что он начал грезить наяву, знаешь, как перетирается от бессонницы эта граница между явью и сном... Слушай, а может быть, это были мандавошки?
– Скорее всего, - сказал Линецкий, и они долго смеялись...
А теперь он подумал, что если столько людей верят, что стеклянные черепа могут говорить... То почему бы и стеклянные крошки?...
А может, это и были... стеклянные черепки...
Линецкий прямо таки увидел эту картинку... Что-то вроде фильма Кроненберга "Муха" - когда она там предстала с крошечной человечьей головой...
Матрёшки, фракталы... Хрусталь, неисчерпаемый, как атом...
– думал Линецкий, потирая виски...
Кто-то подошёл к нему из-за спины... Он вздрогнул и, обернувшись, увидел девушку...
В темноте он её не узнал и, приняв за официантку, сказал:
– Водка с тоником. Со льдом.
– Конечно, - сказала она, - только у нас самообслуживание.
И села за его столик.
Это была танцовщица, или, может быть, никакая не танцовщица, так же, как и не официантка... Просто участница стаи... Курортных бродяг, в которую входили в основном музыканты...
Линецкий вспомнил её странные па... Вспомнил, как он, глядя на её танец, подумал, что это - загулявшая чернильная фигурка из тетради Переверзева...
– Пойдём, - сказала она.
– Куда?
– спросил Линецкий.
– К нам, - сказала она, - я давно уже хочу тебя... Без тебя я вынуждена спать с женщинами, хотя я это не люблю...
– Где ты видишь женщин?
– сказал Линецкий.
– По-моему, вокруг тебя всё время одни мужчины...
– И ты думаешь, что я с ними сплю?
– Откуда мне знать, - сказал Линецкий, - что ты с ними делаешь? Может, водишь хороводы - наяву...
– А вот приходи к нам и ты всё узнаешь... Хочешь?
– она протягивала длинную беломорину...
Линецкий покачал головой и сказал:
– Нет. Я и так...
– Я вижу... Но Гераклит говорил, что путь вверх и путь вниз - один и тот же путь...
– Почему ты решила, что я хочу вниз?
– Мне так показалось.
– Показалось, - повторил за ней Линецкий.
– У меня был знакомый, - сказал он, - который лазил по стенам - вверх и вниз... И позавчера мне показалось, что я его вижу сверху, что он стоит там, на пристани, и держит в руках вот этот череп, - Линецкий указал вглубь кафе, - кстати, ты не знаешь, чей он? Это не вы его таскаете за собой?
– Да нет... Это ты его таскаешь за собой.
– Я тоже так думал... Пока его здесь не увидел... Или ты скажешь, что он там не висит?
– Висит, - сказала она, - это череп хозяина кафе, ну то есть... Он ему принадлежит, да... А ты подумал, что я - Саломея...
– Ты читаешь мои мысли... А я твои нет... Так что скажи словами... Кому принадлежит кафе? Не тому ли, кому замок в конце набережной?
– Очень даже может быть. А что?
– Да нет, ничего, просто позавчера...
– Погоди... Зачем эта "поза"... А что вчера? Ты помнишь, что было вчера? Я тебя видела в "Малибу"...