Сейф

«Юнкерс» уже подлетал к Бреслау, когда Кранке наконец сообщили, что из Берлина к ним прибывает штурмбанфюрер Краусс. У Кранке оставались считанные минуты, чтобы добраться к аэродрому, однако он успел встретить начальство у трапа. Видно, Крауссу хорошо были известны перемены, происшедшие накануне в городе: не спустился с самолета, как раньше, солидно и с чувством собственного достоинства, а спрыгнул чуть ли не с верхней ступеньки лестницы и нетерпеливо остановил Кранке, собравшегося рапортовать ему.

Штурмбанфюрер тревожно осмотрелся вокруг, словно опасался увидеть на летном поле русские танки, и Кранке подумал, что не так уж далеко это от истины — передовые танковые части русских ворвались вчера на восточные окраины города и отступили только после ожесточенного боя с фаустпатронниками, оставив на узких улицах несколько пылающих машин. Но, наверно, уже сегодня вечером или самое позднее завтра утром подтянутся главные силы; артиллерийскую канонаду слышно даже тут, в Западных предместьях, и ходят слухи, что танки красных окружили Бреслау и прорвались чуть ли не к самому Котбусу.

Кранке поднял руку, приветствуя штурмбанфюрера, выпалил, как и надлежало, «хайль Гитлер», но Краусс не ответил, посмотрел на Кранке как-то отчужденно, даже удивленно и направился к «опель-адмиралу», поданному опытным водителем прямо к «юнкерсу».

Кранке смущенно опустил руку и последовал за штурмбанфюрером — вдруг осознал, что неожиданный приезд берлинского начальства нынче нисколько не взволновал, не всполошил его, как обычно, наоборот, принес облегчение: гора упала с плеч, ведь Кранке, не признаваясь в этом даже самому себе, пребывал в полной растерянности. С одной стороны, в штабе армии, оборонявшей город, его твердо заверили, что русские никогда не возьмут Бреслау, однако с другой — никто не мог сказать ничего определенного о задачах «Цеппелина». Из главного управления имперской безопасности поступали туманные и часто противоречивые указания. Кранке понимал, что все это может обернуться для него огромными неприятностями. За широкой же спиной Краусса он чувствовал себя спокойнее: вероятно, штурмбанфюрер привез четкие распоряжения, недаром же пригнали из самого Берлина пустой «юнкерс».

Кранке примостился на заднем сиденье рядом со штурмбанфюрером, поднял стекло, отгораживающее их от шофера, но проявил выдержку и не начинал разговора. Впрочем, Крауссу, видно, было не до дипломатических тонкостей. Он спросил прямо:

— Где русские?

— Есть слухи, — уклончиво ответил Кранке, — что вчера их танки вели бои в восточных предместьях.

— И как?

— Не прошли...

Краусс едва слышно, кончиками пальцев, постучал по кожаной спинке переднего сиденья.

— Не тешьтесь надеждами, — заявил он со всей прямотой.

Кранке испуганно отодвинулся от него: ведь есть особый приказ фюрера, согласно которому эсэсовцы вешали и расстреливали паникеров на месте, а за подобные слова могли поплатиться и не такие, как Краусс. Штурмбанфюрер сразу догадался, что беспокоит Кранке: положив руку ему на колено, доверительно сказал:

— Да, Пауль, не тешьте себя надеждами. Конев прорвал нашу оборону и вышел к Котбусу. Видно, русские возьмут Бреслау в кольцо и оставят в тылу. Удар направлен... — Краусс на секунду запнулся, ему было трудно вымолвить это слово, даже страшно, но оно уже будто повисло в воздухе, и Кранке побелевшими губами прошептал:

— На Берлин?

— Да, — теперь уже твердо и спокойно ответил штурмбанфюрер. Вдруг он резко повернулся к Кранке, пристально уставился в него, вроде видел впервые и взвешивал, до какой степени может довериться ему.

Кранке почувствовал себя неловко под этим взглядом, хотя и понимал, что сейчас штурмбанфюрер откроет все карты, скажет, зачем так срочно прилетел в Бреслау. Все же это не могло не облегчить ему жизнь, шефу такой большой и сложной организации, как «Цеппелин», ведь всегда легче выполнять чужие приказы, чем самому принимать решения. Но какое к черту облегчение, если штурмбанфюрер СС и сотрудник главного управления имперской безопасности сообщает о русских танках под Берлином? А в Берлине ставка самого фюрера!

— Надо смотреть правде в глаза, — произнес Краусс и утомленно откинулся на спинку сиденья. — Значит, должны, пока возможно, принять кое-какие меры.

«Пока возможно...» — эти слова свидетельствовали о самом настоящем предательстве. Еще два дня назад Кранке без всяких угрызений совести арестовал бы и не такую персону, как Краусс, но вспомнил запах бензинового перегара от разогретых моторов прилетевшего «юнкерса», взволнованного пилота, выпрыгнувшего из самолета вслед за штурмбанфюрером, и решил, что с арестом можно и подождать, а сейчас надо слушать и мотать на ус каждое слово, ибо это единственный выход для рассудительного человека.

Ничего не ответил штурмбанфюреру, только еще немного отодвинулся, смотрел холодно и выжидающе.

Краусс усмехнулся не без презрения.

— Понимаю вас, гауптштурмфюрер! — сказал чуть ли не официально.

Он не назвал его, как раньше, интимно — Паулем, но Кранке никак не среагировал на перемену в его тоне. В нынешнем положении главное — опять же выдержка, и нужно сначала выслушать все, что скажет Краусс, лишь тогда можно сделать беспроигрышный ход.

— Так вот, гауптштурмфюрер, — продолжал Краусс, уже без улыбки, — я мог бы приказать вам, но думаю, будет значительно лучше, если мы найдем общий язык, и вы сами уясните неизбежность того, что произойдет очень скоро.

Кранке снова промолчал, ведь такие слова могли быть и провокационными. Он-то знал, что именно произойдет очень скоро и для себя лично кое-что предпринял. Да и надо быть последним дураком, чтобы, имея под рукой такого специалиста, как Валбицын, не запастись несколькими комплектами надежных документов, удостоверяющих вполне лояльное прошлое интендантского гауптмана Гросса или среднего коммерсанта Видемана (торговля строительными материалами). Тем более что Макс Видеман, кузен Кранке, в самом деле владел в Кенигсберге конторой по продаже строительных материалов и, по слухам, дошедшим до гауптштурмфюрера, месяц назад погиб от американской или английской бомбы.

Но кто может проверить слухи, когда защитники города еще отбивают бешеные атаки русских?

Однако не угрожает ли такая же судьба Бреслау?

Подумав об этом, Кранке почувствовал, как екнуло у него сердце, и сказал:

— Я внимательно вас слушаю, штурмбанфюрер...

И тут же запнулся, потому что даже такие слова можно истолковать по-разному... Предостерегающе поднял руку, но Краусса, видно, вполне удовлетворило сказанное, ибо он произнес самоуверенно, по мнению Кранке, даже чересчур самоуверенно: