Чтение онлайн

Сын добирался долго, застрял по метеоусловиям в Амстердаме, где у него была пересадка, так что они с дочерью появились практически одновременно. Петр Сергеевич смотрел на своих детей и… не узнавал их. И никаких родственных чувств, увы, не испытал — взрослые, западные и совершенно чужие люди. Сын говорил с едва уловимым акцентом. Было заметно, что он напряженно переводит слова с уже ставшего родным английского на почти забытый русский; что поделаешь, двадцать лет — это срок. У дочери акцента не было, как не было и элементарного такта — уже через пять минут пребывания в квартире она поинтересовалась, есть ли завещание.

Его нашли быстро, и оно неприятно удивило всех, включая Петра Сергеевича. Оказывается, Николай все же вызывал на дом нотариуса… Пунктов было два: 1) квартира на Чистопрудном отходила в равных долях сыну и дочери, но продать ее можно было только после смерти домработницы Шуры; до этого момента все расходы по содержанию квартиры и самой Шуры возлагались на наследников 2) библиотека, рукописи, архив, письменный стол, рабочее кресло и оба компьютера завещались Осадченко Николаю Степановичу.

“Очень странное завещание, — хмыкнула дочь. — И весьма сомнительное… А Николай Степанович — это, собственно, кто?”

“Это я”, — сказал Петр Сергеевич.

“Понятно. Я почему-то так и подумала”.

Сын все это время молчал. И лишь когда возникла пауза, а дочь ушла курить на кухню, поинтересовался, где и когда он может увидеть усопшего.

Похороны были скромными и тихими. На отпевание в храме пришло человек двадцать, не больше. Правда, на кладбище народу прибавилось — прикатил автобус из Академии наук.

Петру Сергеевичу, с одной стороны, было, конечно же, и горько, и печально, с другой — словно камень с души сняли. Коллизия, наконец, разрешилась окончательно и сама собой: теперь возвращаться уже было некуда, и не его в том вина — так решил Николай.

Поскольку молодых мужчин на похоронах было мало, Петру Сергеевичу пришлось нести как бы свой собственный гроб. Впрочем, у него не было ни малейших сомнений в том, что хоронит он не себя, а Николая, кто бы там ни лежал в этом ящике.

При первых звуках оркестра начался мелкий противный дождь, потом он усилился, а когда уже ехали назад, по стеклу хлестал настоящий ливень. Это казалось символичным — поплакали, смыли случайное и ложное, очистились. Вот теперь можно начинать жить — по-новому и с чистого листа.

На поминках Петр Сергеевич узнал о себе много хорошего и разного. Впрочем, его самого, того, кто раньше был Николаем, судя по косым, настороженным взглядам, большинство присутствующих явно считало проходимцем, втершимся благодаря неясным обстоятельствам в доверие к мэтру. Общаться с ним избегали, но провоцировать пытались: то вдруг заведут разговор на узкопрофессиональную тему, то перейдут, как бы спонтанно, на суахили, потом на японский… Но реакция Петра Сергеевича была мгновенной и точной, хотя отвечал он им, дабы случайно не перегнуть палку, по-русски и получалось, что он в курсе всех актуальных проблем, что почти всех присутствующих хорошо знает по их работам, а тот досадный факт, что его пока никто не знает, легко объясним возрастом молодого ученого и его скромностью. Когда же Петр Сергеевич предложил всем проследовать в библиотеку и выбрать в память о покойном по любой книге, — отношение к нему тут же изменилось, взгляды потеплели, возник непринужденный разговор с дарением визиток, смутным предложением сотрудничества и даже приглашением в гости.

И дети, и Шура весь вечер держались обособленно и разговаривали только между собой. Когда же он стал “разбазаривать” папину библиотеку, — это было действительно преждевременно и бестактно, ведь завещание еще в законную силу не вступило, — они просто вышли из-за стола и уединились в комнате Шуры.

Петру Сергеевичу искренне было жаль собственных детей. Приехали ведь не только с отцом проститься, но и наследство получать — дело понятное, житейское, как можно за это осуждать? Вот только получать оказалось нечего: квартиру продать невозможно, на сберкнижке пусто, библиотека досталась какому-то проходимцу, ну а дач, машин, драгоценностей у покойного никогда не было, ибо он не видел в этом нужды. Да уж, удружил ему Микола, ничего не скажешь!

Меркантильная и, видимо, более нуждающаяся дочь предложила оспорить завещание в суде. Нанятый адвокат этот пыл остудил быстро: даже если удастся выиграть дело, что весьма сомнительно, квартиру придется продавать вместе с Шурой за сущие копейки — она здесь прописана, а право проживания у нас, увы, выше священного права собственности. Так что в любом случае придется ждать, господа… А вот за библиотеку можно было бы и побороться. Очень хорошая библиотека, уникальная, я бы сам ее охотно у вас купил.

Дети благоразумно решили, что из-за книжек судебную волокиту затевать не станут. К тому же у предприимчивой дочери уже созрел новый план… Ждать смерти бабы Шуры и аморально и, вероятно, долго, а деньги нужны сейчас. “Вы человек молодой, — искушала она Петра Сергеевича, — для вас пять—десять лет не срок. К тому же с Шурой вы дружны, да и помощница в доме нужна, уж коль вы пока не женаты… К чему я клоню? Да к тому, что давайте меняться: вы получаете роскошную квартиру в центре, а мы — вашу двушку в Кузьминках, которую, как я понимаю, будем иметь полное право продать”. Адвокат утвердительно кивнул головой, но заметил, что это очень уж неравноценный обмен. А Николай Степанович нам разницу доплатит, продолжала фонтанировать идеями дочь, — можно даже в рассрочку, это непринципиально.

Петру Сергеевичу очень не нравились все эти разговоры. Ради детей он даже готов был взять Шуру к себе, но ведь не поедет: кто он ей и что ей Кузьминки? И квартира на Чистых ему была не нужна — здесь каждая вещь, каждая трещинка на стенах напоминала о жизни старой, возврата к которой нет и быть не может. Адвокат сменил тактику, он больше не говорил ни о неравноценности обмена, ни о гипотетической доплате. Судьба дарит вам уникальный шанс, увещевал он, такого в вашей жизни уже не будет. Огромная квартира в тихом центре — это не жилплощадь, это капитал. Она уже сейчас на лимон зеленью тянет, а через десять лет ей просто цены не будет!

Для Петра Сергеевича квартира на Чистых была ценна не тем, что стоит бешеных денег, а тем, что в ней родились, жили и умерли три поколения его предков. Сейчас в ней могли бы жить его дети и внуки, но они выбрали другую судьбу.

Алкоголь хорош уже тем, что не обманывает ожиданий. Ты знаешь, что будет с тобой после первого стакана, второго, третьего… Понятны и издержки, иногда они полностью перечеркивают вчерашний кайф. Ну, скажем, как сейчас: голова трещит, вставать лень, похмелиться нечем. А тут еще какой-то урод звонит в дверь, как будто не знает, что она всегда открыта.