Чтение онлайн

А после них Василицкий встретился по собственному почину с генералом Склокиным. Ему казалось, что бывший несостоявшийся диктатор теперь единственный подходящий человек, с которым можно разделить опеку над Ермоловым. Всю остальную, гражданскую, приближенную к президенту рать Василицкий всерьез не рассматривал.

– Думаю, нам с вами стоит быть поближе друг к другу, – предложил он Склокину, не мудрствуя лукаво. – Время почти военное, и кто его знает, что впереди.

– Дружбы без некоторого доверия я не признаю. И потому задам один вопрос. Из-за чего погиб Ладогин? – спросил старый генерал.

– Из-за того, чего вы бы себе никогда совершить не позволили. Корысть в частных интересах против Ермолова и попрание государственной безопасности. Или вам нужны подробности, как именно это произошло? Предупреждаю – рассказ будет малоприятным. К тому же во время инцидента погиб близкий мне человек, что лично для меня куда важнее.

– Не надо подробностей, – согласился генерал. – Вы не стали от меня скрывать свою причастность, и этого достаточно.

– Тогда я предлагаю вам своего рода союз. Армия внутренняя, так сказать, с армией внешней. Что бы ни выпало нашему президенту, а мы должны быть рядом и заодно.

Склокин согласился с ним, и генерал Василицкий почувствовал себя куда уверенней, чем прежде. Все же матерый, старый пердун был надежным подспорьем в… чем? Этого Василицкий пока не знал и сам.

А на другой день после этой встречи он получил сообщение от охранной группы. В семь часов вечера объект гражданин Базанов покинул в большой спешке квартиру, где временно нашел пристанище, и в сопровождении хозяина Лавра Придыхайло на частной машине, пойманной тут же, на Фрунзенской набережной, выехал в юго-западном направлении.

А спустя еще полчаса доложили, что Андрей Николаевич вместе со своим спутником прибыли в дом к отцу Тимофею. Прошло, может, каких-то пятнадцать минут, и объект вместе с преподобным отцом отъехали со двора на машине последнего. Гражданина Придыхайло с ними не было. Предположительно оставлен в доме. Автомобиль направляется по шоссе в резиденцию Огарево, что следует также из ежевечерних маршрутов отца Тимофея.

– Ну вот, все и завертелось, – сказал сам себе Василицкий. И приказал помощнику: – Как будет запись, немедленно мне на стол.

Ермолов в выходном костюме и при галстуке стоял посреди комнаты. На секунду-другую пожелалось ему заложить правую руку за борт пиджака меж двух пуговиц, но тут же понял, что это выйдет в подражание Наполеону и неуместно. Его сражение только начинается и чем закончится, не известно пока никому. К приему Андрея Николаевича переоделся он умышленно, словно перед смертью, в чистое и парадное. Ермолову казалось: он имеет полное право именно в таком виде выслушать свой приговор. Он ни на что для себя не надеялся и спасения не ждал. Глупо говорить, будто Ермолов не боялся смерти, к тому же скорее всего лютой. Но смерть эта должна произойти как бы и на миру и потому была красна. Попрание то и дело подступавшего страха своей же волей и гордость от жертвы «за всех» даже доставляли Ермолову некоторое удовольствие. Ему сейчас необходимым казалось лишь одно. Какой бы страшной ни вышла доставленная весть, держаться достойно и до самого конца, не склонить головы и не допустить подозрений в малодушии. Именно из-за этих мыслей он попросил отца Тимофея обождать и пошел к себе переодеться к случаю.

Вестник его смерти опять явился к Ермолову в монашеской рясе, словно духовное лицо. Конечно, президент знал, что Андрей Николаевич никакого церковного звания не имел, но одеяние его показалось Ермолову самым подходящим. Оно добавляло строгости и значительности и делало из предстоящего откровения настоящее таинство. Впрочем, и преподобный присутствовал тут же, это подразумевалось как бы само собой. Может, и благословение на муки понадобится, а то и дух укрепить перед испытанием.

Базанов был совсем не в своей тарелке, президент это видел хорошо. Взгляды Андрея Николаевича бегали стремительно, словно в каком-то безумии или температурной горячке. То умоляюще останавливались на лице Ермолова, то летали по комнате, от стен к потолку, и терзания, непонятные и жутковатые, отражались каждый раз в серо-голубых глазах.

«А ведь мы одного с ним роста и даже телосложения», – подметил вдруг Ермолов, и от этой, почти зеркальной, родственной двойственности ему сделалось спокойней.

В руках Андрей Николаевич держал книгу, на вид солидную, крепко прижимал ее к груди, как младенца. На переплете, благородном и золоченом, Ермолов разглядел крест и догадался, что книга содержания духовного. Своего визави он не торопил, пусть соберется с мыслями и решимостью, не всякий день случается оповещать кого-то о смертной погибели, тем более президента собственной страны. Однако вестник его тут будто спохватился, вспомнил, где он и для чего, и выступил с очень непредвиденным вопросом:

– Господин президент, кого вы любите больше всего на свете? А может, не кого, а что?

Впрочем, Ермолов не удивился нимало. Что начал Андрей Николаевич издалека, так ведь сразу в лоб ему неудобно, да и нужно соблюсти ритуал. Вопрос – ответ, как на исповеди.

– Я люблю свою страну и свой народ. И готов умереть ради его блага, – чуть напыщенно ответил Ермолов, полагая, что чего-то подобного от него и ждут. И пафос в данной ситуации не будет лишним. Идя на казнь, имеет он право оставить потомкам на память золотые слова? Потому в свою очередь стал ждать, что вот сейчас этот человек в рясе под влиянием чувств протянет ему книгу для присяги, клятвы или утешения, и отец Тимофей в том благословит.

Однако ничего Андрей Николаевич ему не протянул, и кажется, вовсе не того хотел. Потому что вдруг сморщился растерянно, но тут же настойчиво задал вопрос снова:

– Это понятно. То есть, простите, иного никто и не ожидал. Только я имел в виду, кого вы, господин президент, любите настолько, что умри этот человек или, к примеру, разрушься совсем какая-то вещь, то вам и самому жить невмоготу будет? – И тут взгляд Базанова забегал кругами еще быстрее и лихорадочнее прежнего.

Ермолов никакой бестактности в вопросе настойчивом не уловил, напротив, в душе поблагодарил вестника за человеческое расположение. Что увидел в нем не только главу страны, но и мужа и отца, хоть и перед смертью, а приятно.

– Я люблю свою дочь. Ларочку. Наверное, больше всего на свете. И уж точно больше самого себя. – И тут Ермолов, увидев на лице Андрея Николаевича совершенно непередаваемое выражение, которое, наверное, бывает только у пораженных на месте громом людей, поспешил сказать: – Как видите, я тоже обычный человек, и у меня обычные привязанности. Так что мне трудно будет умирать и покидать навсегда моих близких, как и всякому иному на этом свете. И вы можете совершенно спокойно сообщить, как мне придется встретить мой конец.