Шкатулка
Шрифт:
«Сходи к бабушке, возьми кружку молока и блюдце. Нальем ему и уйдем. Он без нас поест».
Девочка долго не могла успокоиться. Подходила к темному окну, словно желая увидеть, как зверек пьет их молоко.
«Нужно было его в дом взять, — говорила она. — У нас тепло. Мы бы ему постельку сделали».
«Нельзя отнимать его от леса. Там его дом. Там ему хорошо. У людей он может погибнуть».
«Как? Почему? — удивлялся ребенок. — Разве мы плохие?»
«Нет, конечно. Но мы слишком сильные и можем причинить ему вред. — Дед обнял внучку, прижал к себе и услышал, как стучит ее возбужденное сердце. — Знаешь, какой великаншей ты показалась этому ежу? Ого! Вот он и зафыркал, чтобы напугать тебя. Чтобы ты не нашла его деток и не забрала с собой».
«У него есть детки? Где?»
«Где-нибудь в укромном месте наверняка есть. Видела, какой он большой? У таких больших обязательно детки бывают».
«Жалко, что мы их не видели».
«Маленьких надо охранять, чтобы их никто не обидел».
«Да, — согласилась девочка. — Мы им всегда молока наливать будем. Пусть пьют».
Она еще долго лопотала про зверюшек. И, укладываясь на ночь, рассуждала: «Если какой-нибудь маленький ежик потеряется, мы его найдем и спасем от волка. Он у нас поживет денька три, а потом придет за ним еж-папа, и мы ему отдадим. Маленькие ежи колючие, как ты думаешь, дедушка?»
«Думаю, у них мягкие колючки».
«Значит, их можно потрогать».
«Похожа на трясогузку, — всматриваясь в птицу, думал Николай Петрович. — Значит, приглянулся ей наш скворечник. Сегодня Катя приедет. Расскажу ей».
Внучка приехала поздно вечером, к деду не зашла, а закрылась в маленькой комнате. Ночью он услышал голоса и приглушенные рыдания. Николай Петрович поднялся, вышел и столкнулся с женой. Та отстранила его:
— Ради бога, не входи. Она ополоумела.
— Да в чем дело?
— Потом. Ложись!
Утром жена сказала ему, что Арсений Малышев жениться на Кате не собирается.
— Ну и что? — спросил Николай Петрович.
— Как что! Ведь она его любит. Уже два года.
— Того рыжего, маленького? — удивился он.
— Представь себе, того рыжего, маленького. И он собирался жениться.
— Так в чем дело?
— Это ты виноват! — внезапно возникла в дверях Катя с красными щеками и опухшими веками. — Ты не соизволил ему помочь. Отказал в ничтожном деле!
— Что ты такое говоришь, девочка моя? Ты путаешь одно с другим. Какая связь? — Николай Петрович вспомнил: — Да, я сказал ему, что рекомендовать его Сабурову не считаю возможным. Ну и что?
— Ты мог сделать то, о чем тебя просили? Мог?
— Сабуров не отказал бы мне, надеюсь. Но пойми…
— Ты такой принципиальный, такой благородный, — перебила внучка. — Тебя попросили, а ты!
— Значит, из-за меня ты теряешь…друга? Выходит, я виноват? — Николаю Петровичу захотелось обнять эти дрожащие плечи, успокоить гневные слезы, но он побоялся еще раз услышать упрек.
Он отвернулся и ушел к себе.
Где-то на столе был листок с адресом и полным именем этого рыжего дельца… Он тогда как бы случайно оторвался от молодежной компании, пившей на веранде чай, и тихо, но решительно постучался к Николаю Петровичу. Если бы Николай Петрович знал, что у него с Катей, оказывается, роман, он бы иначе взглянул на этого паренька. В науке таких шустрых предостаточно. Одним больше, одним меньше — какая разница. Лишь бы ей было с ним хорошо. «Но это же странно! Как ей может быть хорошо… с этим, — Николай Петрович поморщился. — Хотел рассказать про скворца, а ее уже другое занимает. Я старый пень! Чего мне стоило позвонить Сабурову, замолвить слово? Девочка убитая, а я о материях рассуждаю». Среди бумаг на столе он разыскал чужеродный листок с размашистым почерком: «Улица Можайская, пять. Квартира семнадцать». Телефона не было.
Николай Петрович надел серый плащ, взял зонт и пошел на станцию. Электричкой до города езды было полчаса. Столько же он ехал в метро.
Оказавшись в новом квартале среди одинаковых многоэтажных домов, он растерялся. Но табличка на ближайшем доме указывала, что Можайская улица и есть та, на которой он стоит.
Лифт поднялся быстро, бесшумно. Лестничная площадка пахла жареным луком. На звонок открыла девушка в мужском банном халате и тапочках на босу ногу.
— Сеня, вылезай! — постучала она в дверь ванной. — К тебе пришли. Вы проходите, садитесь, — предложила она Николаю Петровичу.
Рыжий с зубной щеткой во рту выглянул из ванной и удивленно округлил глаза:
— Жаже, — машинально поздоровался он, не вынув щетки изо рта, и снова скрылся.
Спустя три минуты он стоял перед Николаем Петровичем, все еще удивляясь неожиданному визиту.
— Я должен извиниться, что пришел без предупреждения. Но позвонить я не мог. У вас, кажется, нет телефона. — Николай Петрович не знал, с чего начать, да и что, собственно, говорить этому человеку. Его сковывало присутствие девушки в халате.
— Да вы без церемоний! — предложила она гостю. — Кофе с нами будете пить?
— Жанна, это профессор Семин. Пойди на кухню, — Рыжему она тоже мешала сейчас.
— Ну и что же, что профессор! Я только предложила кофе.
— Благодарю. Мне нельзя кофе. Я хотел сказать вам, — он взглянул на рыжего прямо. — У нас был разговор недели три назад. Помните, вы просили рекомендации? Вы мне оставили свой адрес.
— Я у вас ничего не просил, — перебил его рыжий. — Мне казалось, для вас было бы естественно поддержать молодого человека. Старшие должны помогать молодым. Тем более, вам это ничего не стоило. Но вы же не захотели.
— Я не знал. Я ничего не знал… Катя очень расстроена. Она мучается.
— Какая такая Катя? — спросила девушка с интересом.
— Иди, пожалуйста, на кухню, — снова приказал ей рыжий. — Я потом псе тебе объясню.
— Нет уж, я тут послушаю.
— Сказано, выйди!
— Не ори на меня. Это мой дом. Захочу, пойду. Захочу, здесь сидеть буду, понял? — Она демонстративно села на диван, закинула ногу на ногу, небрежно укрыв полой халата крутые белые колени.
— Катя сказала, — Николай Петрович пересилил себя. — Вы хотели предложить ей руку.