Шрифт:
ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ВОЗРАСТА
ПРЕДИСЛОВИЕ С. АУСЛЕНДЕРА
ОБЛОЖКА Д. БАЖАНОВА
ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕ 16–25 ТЫСЯЧА
Д. 81. Гиз 127102 М. Ленинградский Областлит 13497. Тираж 10 000 7 л.
В СТАРОЙ ШКОЛЕ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Если вы любите иногда попутешествовать, водя пальцем по географической карте, разглядывать змейками бегущие речки и синеющие моря, читать мудреные названия далеких, незнакомых городов и ясно представлять, какие там дома, люди, деревья, — если вы проделываете все это, то почему бы вам когда-нибудь не заехать и в Норвегию?
Правда, если карта большая и висит на стене, то придется, пожалуй, залезть на стул: ведь Норвегия забралась туда на самый верх, чуть ли не к Северному полюсу.
Не знаю, как вас, но меня всегда особенно привлекало то, что подальше.
О Норвегии я много читал, много думал и однажды, правда не надолго, мне случилось проехать но ней.
Море и горы — вот что самое главное в этой холодной далекой стране.
Летом голубые фиорды (глубокие заливы в высоких каменных берегах), мало зелени, мало ярких красок, есть что-то суровое, но прекрасное.
Прибрежная жизнь, вся связанная с морем капризным, иногда ласковым и красивым, часто бурным и приносящим гибель. Рыбаки, охотники, моряки — все они с самого детства зависят от моря.
Море приносит им улов, удачу, море же каждый день, каждый час может принести им смерть.
Море накладывает свой отпечаток на всю жизнь. Все пропитано особым морским воздухом, соленым, влажным, бодрым, пахнет рыбой.
Люди, которым большую часть жизни приходится проводить на море, привыкают мало болтать, больше раздумывать про себя, привыкают быть ловкими, смелыми, сильными.
А дальше от моря в глубь страны — леса и горы. Недалеко от главного города Норвегии — Осло тянутся на десятки верст огромные леса, покрывающие горные скаты.
Ни селений, ни даже проезжих дорог нет.
Лес изрезан бесчисленным множеством тропинок, которые пересекаются, разветвляются и часто упираются в болото или кончаются узенькой тропочкой, протоптанной коровами.
Быстрые горные реки шумят среди лесной тишины, тихие светлые озера отражают прибрежные кусты и деревья,
На берегу этих озер виднеются там и сям красные домики рыбаков, лесных сторожей и прочих весьма немногочисленных обитателей.
Зимой компании лыжебежцев оглашают веселым смехом скаты и долины; летом над реками и озерами вырастает целый висячий лес удилищ; осенью охотники пробираются с ружьями по всем тропинкам.
Надо много упорства, труда и мужества, чтобы преодолевать и побеждать все природные суровые условия жизни.
Но недаром Норвегия родина неутомимого и смелого путешественника Нансена, о котором вы, наверно, слыша ли и как о неустрашимом исследователе северных стран и еще как о верном друге детей, который один из немногих пришел с широкой помощью детям Советской России в страшные годы недавнего голода.
В книге, которую вы сейчас будете читать, говорится о норвежской школе. Вы будете читать о школьниках, и, хотя вы сами школьники, многое вам покажется непонятным и незнакомым. И это не потому, что это норвежская школа, а потому, что это старая школа, гимназия, о которой вам, к счастью, приходится читать только в книгах, не испытав на себе все ее прелести. А ведь норвежская школа была гораздо лучше наших русских гимназий.
Хотя прошло уже очень немало лет, но часто утром я просыпаюсь с тяжелой мыслью — надо итти в гимназию.
О, что за скучная, тяжелая мысль, которая мучила меня (да и не меня одного, конечно, а всех гимназистов) целых восемь лет!
Мы шли туда не с радостным любопытством узнать сегодня еще что-нибудь новое, интересное, — шли отбывать скучную тяжелую повинность.
Наши учителя были тюремщиками, которые были обязаны зорко следить, чтобы ни одна свободная, смелая мысль не родилась в нашей голове.
Царское правительство и буржуазное общество больше всего боялись свободной, молодой мысли.
Поэтому-то нас глушили латинским и греческим языками, языками давно вымерших народов, которые должны были бы изучаться лишь немногим и специалистам и учеными.
Поэтому-!о в истории мы учили только про царей и очень мало о народах.
Поэтому-то на уроках „закона божьего" нам внушалась необходимость повиноваться царю и богу.
Мы должны были зазубривать страницу за страницей.
С нас не спрашивали, чтобы мы понимали, сознательно усвоили то, что написано в скучном казенном учебнике: мы должны были отвечать, как попугаи, а главное, — запрещалось мыслить своим умом и рассуждать.
Но, конечно, с самого первого класса мы понимали, что эта бессмысленная зубристика нам совсем не нужна, что если мы безропотно согласимся забивать себе голову, то из нас не получится ничего, кроме бессловесных тупиц (таких мечтали воспитать из нас царские министры „народного просвещения").
Все это мы понимали чуть ли не с первого дня поступления в гимназию. И мы начинали бороться.
Все восемь гимназических лет — это сплошная война.
Мы находили множество способов, чтобы обмануть, провести, сбить с толку наших врагов.
Все считалось дозволенным, все средства хороши во время беспощадной битвы.
Наши враги были сильны.
Они тоже напрягали все силы, главным образом, на то, чтобы поймать нас в наших преступлениях, уличить, наказать.
Конечно, не все учителя были плохими людьми, но ведь и между тюремщиками бывают иногда люди с добрым сердцем; все же, пока они тюремщики, они должны исполнять свои жестокие обязанности.
Иногда бывало нестерпимо стыдно и противно все свои мысли, всю свою энергию напрягать только на эту борьбу, на обман, на придумывание новых штук, чтобы избавиться от плохой отметки и наказания.