Сходник
Шрифт:
– Есть там водная долина с цветами названием лотос, предивно открывающимися летом, достигая до локтя в поперечнике, – продолжил наставник. – А уж маков подлинно море! Прекрасны видом цветы названием орхидеи. Растет водный орех-чилим, цвета бурого, а то и черного, и словно рожки у него, коим при нужде можно и перекусить, отваривая, либо запекая в золе.
Аще ж захочется мяса неведомого тебе вкуса, лови болотных черепах! – смачны они в тушеном виде. А и того гоже – запекать их в угольях прямо с панцирем: как токмо лопнет он, принимайся трескать! Персты оближешь!
Он бы еще многое поведал, да тут вконец замедлились сани их, и Осьмомысл переключился на иное:
– Скверная лошаденка, ленивая! И упряжь у нее – тьфу! Явно ладил ее неумеха, коему лишь навоз собирать. Попади он мне в ученики, возрыдал бы!
Услышав столь негативную оценку трудов своего знакомца Забоя, могучего, Молчан живо сообразил, что наставнику доводилось сходничать под легендой мастера шорных дел.
И являясь по нутряной своей сути толерантным мизантропом, вспомнив, в каковой личине таился резидент в Царьграде, наш славный вятич вывел: есть схожесть в ремеслах шорника и сапожника, а главная разница в том, что первые содействуют четвероногим, а вторые – двуногим, хотя оба отряда сих колоритных особей порой отличаются лишь наличием або отсутствием хвостов.
Назавтра продолжилось обучение кандидата в Тмутаракань, с редкими отлучениями его на охоту, ибо, будь по-иному, городищенские могли заподозрить неладное, ведая, сколь истов Молчан в ловитве, да и Доброгнева не спустила бы долгого уклонения от пополнения семейного стола свежатиной.
Закончилось оно лишь в начале весны, когда прибыл Путята еще с одним – явно, его телохранителем, и три дня кряду Молчан экзаменовался по всем освоенным им дисциплинам, включая даже знание наизусть трех сотен базовых слов на ромейском, имевшем широкое хождение в Тмутаракани…
– А ведь можешь, ежели захочешь! – резюмировал Путята; меж тем совсем стемнело и сквозь бычьи пузыри проглядывал лишь полный мрак. – Считай, что свершил свой первый тмутараканский подвиг!
– В чем же он? – неподдельно удивился Молчан.
– Да в обучении у Осьмомысла. Что ни вложил он в главу твою, все ты усвоил. Рад!
Пора и отметить сие, ведь прихватил я с собой хмельное, и смачные копчения. Оцени, младшой: не напрашиваюсь к твоей Дорогневе приветить нас, четверых, и добрый стол спроворить, дабы не пришла она в лютость и полное расстройство.
Эх, жены наши! – что с них взять, непонятливых?! Не для них восторг геройства, токмо мужам присущий! Посему и расположимся, не отходя…
VIII
Драгой гость приблизился к столу, вслед обойдя его, дабы не посягать на место хозяина. И не вступая с ним в прения, даже и не поприветствовав, присел на лавку у иной стены, перпендикулярной. Столешница, к слову, была украшена по плоским кромкам фигурной резьбой, однако отсутствовала на ней скатерть; на фоне отнюдь не бедного интерьера сие удостоверяло: оное жилье не предназначается для постоянного проживания.
Вслед воцарилась затяжная тишина, кою не спешил прерывать насупленный гость. И погодя, первым не выдержал любезный хозяин, отчасти нервничая:
– Сел? А теперь выслушай мое слово, и не перебивай!
Зрю: нахмурился на мя, надулся. Дуться же пристало мне! Ведь привел ты чуждого к тайной избе нашей службы, явно вынудив моего гонца на оное непотребство. Шкуру с него сдеру, али две!
Что объяснить смогу моим начальствующим, дабы самого не ошкурили? Порушена строжайшая скрытность! А все из-за тя…
И что ноне делать с твоим подручником? Соображал ли ты, что в беду его вовлекаешь, лютую? Ведь не сможем заставить его молчать об увиденном, ибо не наш он. А и дозволить ему проговориться не имеем права!
Судьба усадьбы сей, драгоценной для наших нужд, поставлена тобой под удар! И кому расплачиваться, ежели начальствующие распорядятся отказаться от нее?
Ежели кто и позарится купить, то лишь за полцены – ведь на окраине она и в тупике. А кто возместит разницу? Ни тебе, ни мне не осилить!
Посему, предполагаю я, живо поступит приказ: сделать вдовой жену твоего попутчика. А подозрение падет на тя – по-другому и не будет! И никто не осмелится вступиться. Сам ведаешь: Секретная служба ходит под Высшим советом старейшин, а раз сии – всевластны, то и мы – всемогущи!
Завершаюсь, весь в скорби и негодовании. А что намерен ты? Чемсобираешься искупить неимоверную вину свою?
– Искупая пред ногами моими за зряшную ходьбу сюда, собираюсь испить меда, обещанного твоим гонцом, да и стражу моему отлить, – спокойно молвил Молчан, бушующий внутри, мысленно посылая на своего собеседника столь грозные кары, что свершись они, остался бы Будимир безо всех зубов нижнего ряда, ибо лишение такового лишь двух – порочная сердобольность!
– Моего вареного меда?! Отлить оному?! Не спятил ли ты?! – ошарашенно справился хозяин, выпучив зенки и взметнув бровищи.
– Не твоего, а служебного, закупленного для личных и скрытных нужд из тайных фондов. И начальствующие передали его тебе для моего улещивания!
Был бы он твоим, добудь ты его из борти, або купив на торге. А сей приобретен на дирхемы азиатской чеканки, выделенные внешнему сыску Секретной службы Высшим Советом старейшин. Не по чину берешь, бесстыдно примазываясь к высшим!
А спятил за столом сим не я. Как мог ты в здравом рассудке возмечтать, что пожалую сюда, где мне готовят засаду, лишь один?
Радуйся, что не привел четверых, дабы было поровну!
Что до вашей скрытной избы, о ней давно уж ведает все городище. Ведь нет столь высокого частокола и на тыщу шагов окрест. Любой сообразит сие! Никому не по силам утаиться от бдящей общественности, и ты не мылься! Не «лепи» мне, а то обхохочусь, что страж мой узнал великую тайну, за кою не простят ему, и овдовеет его жена, рыдая!