Чтение онлайн

– Значит, я могу надеяться, что впоследствии? – сказал Жан.

– О, девочка еще очень молода, и я вообще попрошу вас предоставить мне инициативу дальнейших действий, – ответил Дюкатель, поднимаясь в знак того, что аудиенция кончена.

И Жан должен был уйти.

– Тогда я подумал, – продолжал молодой человек, – что все кончено, хотя ваш отец, собственно говоря, и не отнял у меня последней надежды. Мне показалось, что я больше никогда не увижу вас, и я не рассуждая бросился в первый встретившийся мне фиакр, и помчался на железную дорогу. В Савиньи я конечно не нашел экипажа и пришел сюда пешком. Вы мне прощаете? – и он нежно привлек Шоншетту к себе.

Она со слезами прислонилась к его плечу и повторила:

– Прощаю ли я? Ах, я вам так благодарна! В этом не может быть ничего непозволительного: должны же мы проститься! И потом… я вполне верю вам; ведь я сама ничего не знаю; я полагаюсь на вас, вы убережете меня.

Жан страстно прижался губами к ее волосам. Взволнованные, ослабевшие от волнения, они в эти минуты думали, что не могут уже разлучиться, что умрут, если их лишат возможности сидеть, как сейчас, рука об руку, прислонясь друг к другу, взаимно чувствуя биение своих сердец.

– Как здоровье тети Марты? – спросила Шоншетта.

– Она здорова, – ответил Жан, – только беспокоится о нашей тетке, которая живет в Алжире, так как получила от нее дурные вести.

Снова наступило молчание; даже тогда, когда оба они пытались заговорить о посторонних предметах, они все время чувствовали, что их мысли полны только их любовью.

– Шоншетта! Моя Шоншетта! – прошептал Жан, – ах, как я люблю вас! И думать, что я говорю с вами, может быть, в последний раз! Ах, наша судьба жестока, несправедлива!

У Шоншетты вырвалось рыдание. Жан почувствовал, как все ее тонкое тело дрожит под складками пеньюара. Он отвернулся, страшась малейшей тени искушения.

Вдруг легкий треск в деревянной панели заставил их вздрогнуть.

– Мы здесь одни? – спросил Жан.

– О, конечно! – ответила Шоншетта, – Антуан и Катрина спят очень крепко, притом… вот что можно еще сделать!

Она встала и задвинула задвижки на обеих дверях. Жан с тревогой смотрел на нее; она спокойно вернулась к нему, даже не подозревая возможной опасности.

«Неужели я мог бы быть таким подлецом?» – думал Жан, сжимая кулаки.

Он снова взял руки Шоншетты в свои, он не мог на нее наглядеться. Он находил ее такой прелестной! Потрясенная горем, упоенная любовью, она вся раскраснелась, что почти никогда не случалось с нею; легкая материя пеньюара быстро и неправильно поднималась на ее груди. Он привлек ее к себе; она не противилась.

– Люблю тебя! Люблю! – прошептал Жан, забывая все на свете, забывая, что хотел расспросить Шоншетту относительно прошлого и в ее ответах найти какую-нибудь руководящую нить, – огонь любви заставил, так сказать, испариться все его планы.

Жан целовал матовую шейку Шоншетты, и эти поцелуи заставляли его нервы дрожать, как струны. Тонкие завитки ее темных волос касались его лица; у них был свой особенный, им одним свойственный запах, совершенно незнакомый Жану, как было ему незнакомо ощущение прикосновения к тонкой коже Шоншетты. Девушка не противилась его поцелуям, и он ясно сознавал, что в эти минуты она принадлежала ему вся, душой и телом, что она составляла с ним одно целое и жаждала самой тесной близости.

Кругом царила мертвая тишина, возможная только в деревне; огонь в камине тихо угасал.

Пламя в лампе вспыхнуло со слабым треском, потом вдруг померкло, погрузив комнату в неясный полусвет. Ни Жан, ни Шоншетта не обратили на это внимания: в эту минуту для них не существовало ни прошедшего, ни будущего, а настоящее заключалось в страстном, жарком объятии.

– Жан, Жан! Мой муж! – прошептала Шоншетта, – я также люблю тебя!..

«Люблю тебя!» Жан в первый раз услышал из ее уст эти слова, сказанные чужим для него голосом, – голосом женщины, изнемогавшей от любви. Он потерял голову и еще крепче сжал Шоншетту в своих объятиях. Вдруг лампа еще раз вспыхнула и погасла. Жан почувствовал, как все его благоразумные намерения разлетаются, словно дым, расплываются в море низких стремлений, и только жалкий остаток воли еще побуждает его уважать эту беззащитную невинность. В темноте их губы встретились, и сладкий восторг первого поцелуя произвел на Жана такое острое, почти болезненное впечатление, что он вдруг очнулся, понял опасность и тихо отстранил молодую девушку.

– Шоншетта, – пробормотал он, – Шоншетта, дорогая моя, мы должны расстаться; я не могу оставаться здесь.

Но при слове «расстаться» она с еще большей страстью обняла его, шепча между поцелуями:

– Останься… останься… я не хочу! Останься! Ведь я – твоя жена! Послушай, я скажу тебе одну тайну. Знаешь, я узнала тебя в тот момент, когда лампа вспыхнула. Ты – тот портрет, который был у меня, когда я была маленькая.

Д'Эскарпи подумал, что она бредит, и, высвободившись из ее объятий, зажег на тлевших угольях клочок бумаги, а потом свечу. Шоншетта молча смотрела на него; все, что происходило вокруг нее, представлялось ей неясно, как во сне. Жан встал перед ней на колени и сказал, покрывая поцелуями ее руки:

– Шоншетта моя! Я должен уехать. Мы ведь не навеки прощаемся. Я твердо надеюсь, что твой отец изменит свое решение, а мы с тетей придумаем способ видеться с тобой.

Она не отвечала, не слушала его; вся ее воля, все ее помыслы направлены были на одно: быть вместе с Жаном.

– Останься! – умоляющим голосом повторяла она, – не покидай меня, или я умру! Что я буду делать без тебя?

– Нет, дорогая, – тихо и ласково сказал Жан, – не говори так, прошу тебя ради тебя самой. Разве я не хотел бы остаться? Но подумай сама, что будет, если завтра меня найдут здесь? Взгляни, – прибавил он, – ночь уже проходит.

Действительно в окна уже смотрел голубоватый свет утра, среди которого пламя свечи казалось совсем красным.

– Я уезжаю, – сказал Жан, быстро поднимаясь.

– Так возьми меня с собой! Я поеду с тобой! Если не хотят отдать меня тебе, я найду приют у тети Марты. Умоляю тебя, Жан, не покидай меня! Ведь перед Богом я – твоя жена, не правда ли? – Шоншетта обняла возлюбленного, повисла на его шее, шепча в экстазе: – Ведь ты возьмешь меня, возьмешь?

Жан потерял голову и судорожно прижал ее к груди.