Шопен
Шрифт:
– Это будет, конечно, величайший прогресс в музыке! – серьезно произнес присутствующий тут же Шопен.
Гиллер громко засмеялся, а Лист снова покраснел. Графиня была неглупа, но в жару полемики могла сказать глупость, особенно о таком остром предмете, как программная музыка. Лист не хотел, чтобы графиня скомпрометировала себя, – она была слишком близка ему, хотя он давно уже не считал ее выше себя и видел многие ее недостатки. Он мягко попробовал завладеть разговором. Но графиня не позволила себя перебить. То, что она хотела сказать, представлялось ей слишком важным.
– Ах, Франсуа, ведь вы сами согласны со мной! Вот я и забыла, что хотела сказать. Напомните мне, пожалуйста!
Лист заявил, что и сам не помнит. Но Шопен с прежней серьезностью повторил:
– Вы, графиня, выразили надежду и даже уверенность, что когда-нибудь композиторы дойдут до такого совершенства, что станут музыкальными средствами изображать… столы.
– А также и стулья, – вставил Гиллер.
– Нет, о стульях графиня ничего не сказала, – вмешался Феликс Мендельсон, – надо быть точным, Гиллер!
– Благодарю вас за заступничество! – отрезала графиня. – Вы все сводите к простому и грубому. Это легче всего. А я вам говорю, что музыке все доступно. Если она в состоянии выразить чувства и даже оттенки чувств, то видимое вокруг – тем более!
– В этом нет никакой надобности, поверьте! – сказал Мендельсон. – А что касается чувств и их оттенков, то, право же, в музыке мы можем судить о них только приблизительно.
– Как приблизительно?
– А так… Мы не можем определить их в точности. Да этого и не надо!
– А я вам докажу!
– Как же вы докажете?
– Мари, прошу вас… – начал было Лист.
– Оставьте, пожалуйста! Это очень важно. Можно угадать все, что музыка выражает, если, конечно, она что-нибудь выражает! – прибавила графиня со смехом.
– Хорошо, проделаем опыт. Я сыграю вам одну миниатюру. Пусть каждый из присутствующих здесь опишет свое впечатление.
– Право, не стоит наслаждение музыкой превращать в какое-то «petit jeu»! – с досадой сказал Лист.
Но графине понравилось предложение Мендельсона, и она велела ему играть.
Мендельсон сыграл небольшую пьесу. Графиня попросила повторить ее. Мендельсон повторил. Лицо графини было торжественно-серьезно. На лбу вспухла морщина.
– По-моему, это сновидение: девушке снится античный бог.
– А почему не просто красивый юноша? – поддразнил Гиллер. Лист заметил, нахмурясь:
– Мне кажется, это все равно!
– А вы что здесь слышите? – обратилась графиня к Гиллеру.
– Ей-богу, пьеса так хороша, что даже и говорить не хочется!
– Есть что-то детское в этом споре, – проворчал Лист, с явным неудовольствием взглянув на графиню.
– Постойте! Что бы ни говорили здесь, я уверена, что это пьеса любовного содержания!
Это объявила Дельфина Жирарден, писательница, которую привела графиня.
– Ну, кто еще? – воззвал Мендельсон. Графиня д'Агу взглянула на Шопена, но Шопен молчал.
– Если вам угодно, – сказал Гиллер, – то с некоторой натяжкой можно допустить следующее: человек играет на гитаре что-то жалобное – вот и все!
– Нет, вы этого не думаете! Вы это сочинили назло мне!
– Уверяю вас, графиня!
– Ну, хорошо, – Мендельсон решил положить конец спору, – я помирю вас! Поскольку автор я сам, мне лучше всех известно, что я хотел выразить.
– Так скажите же!
– Ну, так вот: это называется «Песнь венецианского гондольера!»
– Значит, прав я! – воскликнул Гиллер.
– А о чем он поет? – спросила Жирарден.
– Бог его знает! О чем хочет, о том и поет! Но графиня не смутилась.
– Очень хорошо. Пусть так. Стало быть, вы хотели выразить нечто спокойное и поэтичное…
– Вот именно, нечто! – подчеркнул Гиллер.
– Есть много оттенков спокойного и поэтичного, – сказал Мендельсон.
– Не важно. Вы приблизили нас к этому!
– Я и говорю: мы постигаем содержание музыки только приблизительно!
Наступило молчание.
– Нет! – заговорила графиня, как будто опомнившись. – Я не могу с этим примириться. Если бы музыка открывала нам только приблизительное, неполное, недостаточное, она не волновала бы так!
– Безусловно, – отозвался Шопен. Ободренная этой неожиданной поддержкой, графиня продолжала:
– Может быть, напротив, музыка открывает нам слишком много, и нам пока еще трудно выразить это словами. Но со временем люди научатся…
– Да зачем это вам нужно, графиня? – развел руками Гиллер. – Что изменится от этого? Музыка станет лучше? Или люди счастливее?
Но тут Лист рассердился. Что за споры, в самом деле! Куда ни придешь, всюду разговоры об одном и том же! Да ведь программная музыка все равно существует: Берлиоза, например, не вычеркнешь, – а то, что существует, того нельзя отрицать!
– Не только Берлиоз, но и Бах, и Бетховен называли свои произведения, – сказал Мендельсон.
– Зачем же вы меня мучили? – воскликнула графиня.
– Когда называли, а когда и нет, – протянул Гиллер. – Это я о Бахе и Бетховене…
– Ну и прекрасно! – Лист тряхнул волосами. – Пусть каждый делает то, что ему нравится! Вы все удивительно нетерпимы. У художника не бывает капризов. Все, что он делает, имеет свою причину. И если он берет себе в помощь программу, то я не вижу в этом ничего дурного!