Шоу Гримана

— Имей в виду, — сказала она, перешагивая через снятую юбку, — мой муж — знаменитый фокусник и прославленный этот, пес его задери… иллюзионист.

Свист, окрики.

— Вы не верите? — спросил он спокойно. — Не верите?

Свист. Какой-то конопатый умник из второго ряда крикнул: — Мы все знаем!

Конечно, знают. Как они могут не знать, если секреты этих фокусов давно разжеваны в десятках телевизионных программ. "Невозможно работать" — подумал он и решил отклониться от программы, пригласив на сцену этого конопатого всезнайку: — Поднимайтесь… Да, вы. Поднимайтесь сюда. Осторожнее. Что вы знаете?

— Люк под полом и потайной стол!

— Убедитесь, — он сделал жест. К сцене направилось еще несколько недоверчивых охламонов и одна похихикивающая, озирающаяся на публику, девица. Он жестом показал помощникам — все нормально, пусть смотрят. Минут пять, потея под огнем тысяч глаз и десятков прожекторов, чувствуя себя, словно на витрине, они обшаривали все, обстукивали. Заглянули, по очереди, внутрь пушки, попросили ее подвинуть. Он сделал плавный жест: пожалуйста. Запыхтели, подвинули. Потом, краснея, понимая, что делают что-то не то, перенесли широкую скамью, над которой возвышался сверкающий резак.

— Ну что, все честно? — осведомился он, надвинув, для важности, цилиндр на самые брови.

Они закивали головами; он погнал их воздушными жестами обратно в зал.

Конопатый, однако, не пошевелился и изъявил желание: — Я хочу выстрелить сам!

Вот, неугомонный.

— Пожалуйста! — Гриман развел руками. Черный, полупрозрачный шелк, прикрепленный к рукавам, разошелся волнами. Он прошел и протянул парню веревку:

— Держи. Только не бабахни вхолостую. Подожди, сейчас… — он набрал в грудь воздуху, и представил, привычно, раскатисто, громко:

— Молли и Джек!

Они выскочили на арену, в некотором напряжении… но как выглядели! Словно брат и сестра, яркие, быстрые, гибкие. Он — мускулистый, в одних черных, с отливом, брюках; она — его зеркальное отражение, с голыми ногами под пышным подобием юбки. Оркестр старался вовсю, подгоняя их, но это было излишне; зал смотрел сотнями завороженных глаз на танец, который был лучшим украшением шоу.

Гриман свел руки крестом над головой, остановив все это, — воцарилась тишина, только галерка, как всегда, подхихикивала.

— Пушечный Джек и Молли Цунами!

Аплодисменты были непритворными: хороши, черт их возьми. Он ощутил за нее обычную гордость, которую чувствовал всегда. Она ведь, и не думала стареть… Но нужно было начинать: публика ждала.

— Что, страшно? — обратился он к Джеку, который мялся, озираясь. Тот посмотрел, растерянно. Еще бы. Пушка стояла не на том месте.

— Кажется, наш Джек боится! — сказал он в зал. Там захихикали. Молли чуть покраснела, стала еще красивей.

— Ну что же, — с сожалением заметил Гриман. — Видимо, кому-то придется заменить Джека.

— Лезь в пушку, трус!! — восторженно орали на галерке. — Спрячь в ней свой мокрый зад!

— Может быть, сегодня несравненная Молли выберет пушку? — он подмигнул ей. "Что происходит?" — спросила она одними губами; он поправил бабочку: условный знак, означающий, что все в порядке. Джек увидел, высоко подпрыгнул, сделал сальто.

Гриман начал хлопать, через большие, равные промежутки. Публика подхватила, оживилась.

— Давай Джек! — неслось из всех углов.

Ободренный, тот привычно начал подниматься; как всегда, подтянулся в конце, сделал стойку на руках и опустил свое тело в пушку, как в ножны. Все. Птичка сидела в клетке.

Гриман сделал жест, — оркестр тоскливо грянул похоронный марш. Зал грохнул, галерка слегла вповалку. Опять жест — воцарилась тишина.

— А теперь — Молли! — сказал он, но не тут-то было. Под резак на эту скамью лег бы только самоубийца. Зал начал скандировать: "Молли, Молли!" — ясное дело, без толку.

— Ложись! — орали на галерке, добавляли нецензурщину, и свистели.

Он взмахнул руками, окружив себя черным облаком, подошел к ней, поднял на руки, отнес, положил на скамью: — Не бойся, милая…

— Но как же… — прошептала она.

— Вот так, — сказал он чужим голосом и, зажав ее руки и ноги металлическими кольцами, заклеил ей рот неприметным пластырем с нарисованными губами.

Оркестр заиграл: "Ах, мой милый Августин, все прошло, прошло, прошло". Молли забилась; со стороны это смотрелось довольно сексуально. Стиснутый в пушечном жерле Джек, ноги которого сжимал стальной капкан, пытался в ужасе переорать оркестр.

— Заткнитесь все, и ты, Джек, — попросил Гриман, сложив руки на груди. Тишины добиться не удалось, но чуть поутихло. — Знаете, — сказал он в зал, — наша пара, Джек и Молли, мечтают быть вместе. Только они пока не знают, как же им сказать об этом. Так давайте, мы им поможем! Джек и Молли! Джек и Молли! Джек и Молли!

Зал подхватил. Джек бесновался, что-то орал парню, нервно мнущему в руках веревку. Гриман свел руки крестом над головой, посмотрел в сторону пушки, из которой торчала орущая, красная, задыхающаяся голова, и кивнул парню. Тот поколебался, неуверенно дернул, — этого хватило. От грохота заложило уши; все заволокло едким, клубящимся в свете прожекторов, дымом. В зале раздались неуверенные аплодисменты, смолкнувшие, когда раздались вопли из оркестра, в который шлепнулось окровавленное тело. Немного рассеялось; вся сцена оказалась забрызганной кровью.

— Ой, — сказал парень, не выпуская из рук веревки.

— Ну что, умник, все без обмана? — спросил у него Гриман. — Все честно?

Тот кивнул, ничего не соображая.

Гриман обвел зал взглядом. Такого внимания он еще никогда не удостаивался. Даже микрофон был не нужен — такая воцарилась тишина.

— Надо же, — заметил он, — какой успех… Теперь мне просто гарантирован пожизненный аншлаг.

Подойдя к Молли, он осмотрел ее и остался доволен. Чуть забрызгана кровью, но… — Хороша, — сказал в микрофон. — Даже как-то жалко, — он прощально погладил ее по гладкому животу, обошел стол и в два сильных пинка подвинул его: теперь лезвие возвышалось прямо над розовым горлом его жены. Кто-то истерически захихикал, когда он включил резак; Молли замерла, впившись взглядом в голубоватое сиянье бешено вертящихся зубьев.