Шрам
Шрифт:
Сорванный голос судьи казался Соллю оглушительным, как рёв стада, ведомого не убой.
— Это неправда, — прошептал он, потому что даже страх на какое-то мгновение обомлел в его душе. — Это неправда… Служители Лаш раскопали логово Мора, это они призвали его, а декан остановил ценой своей жизни… Я видел, я…
В эту секунду страх опомнился от шока и завопил, заметался, зажимая Эгерту рот, источая потоки липкого пота, бросая в немилосердную лихорадочную дрожь.
— Словесное преступление против Лаш, — заметил судья, — совершенное однократно и в первый раз, влечёт за собой публичную порку плетьми…
Стало тихо, и несколько долгих минут воспалённое воображение Эгерта являло ему картину и плетей, и толпы, и палача с подручными; на мокрой спине его сами собой загорелись жгучие полосы.
Судья вздохнул — в горле его что-то клекотало и рвалось, будто лопались пузыри:
— Однако я понимаю ваше состояние, вы не вполне владеете собой и не отвечаете за свои слова, следовательно, я сделаю вид, что не слышал их… Вероятно, процесс состоится на днях, когда будут закончены допросы подсудимой… Что до вас, Солль… У меня нет оснований задерживать вас, однако обвинитель, возможно, захочет задать вам несколько вопросов…
Судья потянулся рукой к колокольчику на столе. Не дожидаясь звонка, откуда-то из-за невидимой прежде портьеры явился приземистый стражник; едва переставляя негнущиеся ноги, Солль шагнул за откинутую перед ним потайную портьеру.
По сырым стенам бегали мокрицы. В свете укреплённых по стенам факелов тень Соллевого сопровождающего металась, как исполинская ночная бабочка; слушая звук своих шагов, Эгерт мучился, думая о Тории.
Они допрашивают её и будут допрашивать ещё. О чём? Что она может сказать им? Она… Небо, неужели они осмелятся пытать женщину?!
И тогда в гулкой тишине коридора ему померещились отдалённые, приглушённые камнем крики. Он не выдержал и застонал — сопровождавший его стражник удивлённо оглянулся.
Лязгнул ключ в потайной дверце, стражник пропустил Эгерта вперёд, чуть подтолкнув в спину; узкая тёмная комнатка походила скорее на камеру, и Эгерт уверился было, что доставлен прямиком в тюрьму — когда внесённый факел осветил высокое кресло в углу и сидящего в кресле человека. Не удивляясь и даже не пугаясь более, Эгерт узнал Фагирру.
Оставив факел в кольце, стражник низко поклонился и вышел. Стук его сапог долго отдалялся по коридору.
Фагирра не шевелился, капюшон лежал у него на спине, и Эгерту показалось, что со времени их последней встречи прошли десятилетия — так много страшного случилось с тех пор и так внезапно постарел, изменился его моложавый прежде знакомец. Эгерт поразился — истинный возраст Фагирры открылся ему только сейчас.
Прошло несколько минут, прежде чем плащеносец шумно вздохнул и поднялся, уступая Эгерту кресло, единственное в комнате:
— Присядьте-ка, Солль… Вам, я вижу, непросто держаться на ногах.
— Я устою, — отозвался Эгерт глухо. Фагирра серьёзно покачал головой:
— Нет, Эгерт, вы не устоите. Вы сами понимаете это… Ваша гордость и ваша трусость рвут вас пополам — но что-то подсказывает мне, что трусость окажется сильнее… Можно, конечно, без конца горевать по этому поводу, мучить себя и казнить — а можно просто присесть и послушать, что вам скажет симпатизирующий вам человек… Потому что вы симпатичны мне, Эгерт. С самого начала.
— Вы — обвинитель, — сказал Эгерт в тёмный угол, сказал, не спрашивая, а просто высказывая уверенность. — Обвинитель по делу Тории… Можно было ожидать.
— Да, — печально подтвердил Фагирра. — Я — обвинитель, а вы будете свидетельствовать.
Эгерт прислонился к стене, постоял, чувствуя, как соприкасается с холодной твердыней каждая его мышца; потом подогнул колени и сел, привалившись к камню спиной.
— Фагирра, — сказал он устало, — вы видели… Мор? Я не знаю, что было там, за стенами Башни… Но город… Вы хоть видели?
Фагирра прошёлся по низкой комнате — Эгерт смотрел, как ступают скрытые плащом до пят отличной выделки военные сапоги.
— Солль, — Фагирра остановился, — у вас… умер кто-нибудь?
— У меня умер друг, — отозвался Эгерт глухо. — И погиб… учитель.
— Да, — Фагирра возобновил свою прогулку, — понимаю… А у меня, Солль, умерли шесть человек семьи — мать, брат, сёстры, племянники… Они жили в предместье и умерли в один день.
Эгерт молчал. Он сразу понял, что Фагирра не врёт — голос плащеносца непривычно, странным образом изменился.
— Я не знал, — сказал он хрипло, — что у служителей Лаш… Бывают семьи.
— По вашему, — горько усмехнулся Фагирра, — служители Лаш вырастают на деревьях, как груши?
Некоторое время в комнате только потрескивал факел да вышагивали по каменному полу мягкие Фагирровы сапоги.
— Извините, — сказал Солль наконец. Фагирра усмехнулся, не останавливаясь:
— Вы не были там, в Башне… Когда все входы завалены, даже потайные, даже крысиные… И вот начинается Мор, и некуда девать трупы…
— Вы сами… — сказал Эгерт шёпотом. — Вы сами этого хотели…
Фагирра жёстко оскалился:
— О наших помыслах не вам судить…
— Но это же безумие…
— Да, потому что Магистр — безумец! — Фагирра рассмеялся сухим, трескучим смехом. — Он безумец, но орден — орден не состоит из одного лишь Магистра… Магистры уходят, а орден остаётся, остаётся Тайна, — тут в голосе Фагирры скользнул неприкрытый сарказм, — и остаётся связанная с ней Власть… — он посерьёзнел. — Вам не понять, Солль. Вы, кажется, не властолюбец.