Чтение онлайн

— Что?.. А… ну… удачи вам! В этом… странном деле!

Я всегда довольно много смотрел телевизор, а в Дании к тому же был неплохой выбор: датское телевидение, два шведских канала и три немецких. На самом деле смотреть немецкие было почти невозможно, там все дублировано! Каково? Видишь, например, анонс какого-нибудь классического фильма, с Джоном Уэйном или Хамфри Богартом, и уже предвкушаешь, устраиваешься на софе с чашкой чаю или бутылкой пива, закутавшись в плед, но вдруг эти господа начинают говорить по-немецки! Увидев немецкую рекламу Тощего и Толстого [57] , я подумал «ну, ладно», у них же много немых фильмов, наверное, это один из них. Но нет, увы! Худой коротышка Стен Лорел сразу же заговорил на повышенных тонах, как немецкий полковник: «Jawohl Herr Kommandant! Blitzschnell! Raus! Heil!» [58]

Я поспешно выключил. И в основном смотрел датское телевидение. Оно намного лучше. Надо отдать им должное.

Некоторые датчане просто замечательные. Один из них мне сразу безумно понравился. Дан Турелл. Он ужасно забавный. Поэт, знаток рока, к тому же пишет детективы. У него красивый голос. И отличное чувство юмора. Первый раз я его увидел в передаче о датской поэзии. У меня было похмелье, и я валялся на софе, телевизор выключать не хотелось, и вдруг началась эта передача. Это было уже после моего возвращения из Америки, я тогда практически ни с кем не общался, больше разговаривал с телевизором, чем с живыми людьми. И был вынужден слушать этот поэтический вздор, хотя тема меня совсем не интересовала. Но вдруг что-то мне подсказало, что будет не так уж плохо. Вспомнил, что когда-то смотрел классное шоу с теми же ведущими. А в этом рассказывали о том, что в Дании все начали сочинять стихи. Прямо какой-то взрыв в книгоиздании. Такие открытые стихи, совершенно свободные и красноречивые. И показали несколько примеров: поэты читали какие-то плоские тексты о самых обыденных проблемах, но с поэтическим плачем в дрожащем голосе. Какие-то причитания. Вместо поэзии. Но я упорно продолжал смотреть, у меня было такое чувство, что ведущие потешаются, выбрав худшие примеры. А потом появился Дан Турелл. Показали поезд, в сыром тумане он приехал на отдаленную станцию, и из него вышел всего один человек: Дан. Он шел на камеру в длинном плаще и черной шляпе и, когда подошел, начал говорить, но не остановился, и камера последовала за ним. Он сказал, что, пожалуй, хорошо было бы, в первую очередь для самих поэтов, если бы они могли найти путь к самовыражению. Но в то же время стихи должны быть такими, чтобы их мог сочинять любой, постоянно и без остановки. Сейчас он, например, сочинит такое стихотворение, если камера захочет последовать за ним. Назовем стихотворение «Платье на конфирмацию», сказал Дан. И прочел его, очень быстро, оно рассказывало о матери и дочери из бедной семьи, которые едут в поезде, чтобы купить подержанное платье на конфирмацию. Они жалели себя и критиковали общество. Когда стихотворение закончилось, камера остановилась и стала смотреть вслед поэту, шагающему в тумане. И я так долго смеялся, что все мое похмелье улетучилось.

Конечно, жизнь в этой стране, среди этого народа мне во многих отношениях по вкусу. Здесь, например, почти все спокойно относятся к тому, чтобы пропустить время от времени стаканчик или открыть бутылку пива. Дома, в Исландии, все сразу начинают думать, что человек спивается, а здесь никто не считает, что пить утром или в обед пиво или шнапс опаснее, чем кофе с булочкой. Какой-то книжный клуб навязал Стефании одну книгу, совершенно бесплатно — типа рекламное предложение для новых членов, и ничего не нужно при этом покупать. (Это, конечно, оказалось полнейшим вздором, они еще полгода потом посылали нам всевозможные книги, которые нас покупать не «принуждали», но за которые мы должны были заплатить, потому что якобы забыли отменить заказ, — такой вот сплошной бюрократизм. Но я не об этом. Хотя должен добавить, что заманил Стефанию в книжный клуб продавец-датчанин, очень красивый и вежливый пожилой человек, который пришел прямо к нам домой, она сначала отказалась и уже собиралась проститься, но тут он спросил, откуда она, а услышав ответ, растрогался — оказалось, что у него жена исландка. Они поговорили, и Стефания вступила в клуб. А неделю спустя пошла одолжить спичек у гренландцев, живших этажом ниже, и увидела на телефонном столике такую же книгу, на что соседи сказали, как бы оправдываясь: «Мы не собирались ничего у него покупать, но вдруг выяснилась, что у него жена из Гренландии».) Так в нашем доме неожиданно появилась «бесплатная» книга, в ней было написано про здоровый образ жизни, естественно, там были все эти жеваные-пережеваные советы, как стать forever young [59] , — регулярно двигаться, есть овощи и хлеб грубого помола и далее в том же духе, а еще одно ценное указание, гарантия долгой жизни, касалось алкоголя. Датчане рекомендуют «один день в неделю воздерживаться от алкоголя». Каково? Так и до трезвости недалеко.

Так что я мог бы стать главным тамплиером в Дании…

Однако нужно заметить, что отнюдь не все датчане готовы следовать этому правилу. Возьмем, например, одного из крупнейших местных писателей, суперзвезду, авторитетную фигуру, которого зовут Клаус Рифбьерг [60] . Я ничего его не читал, поскольку мне он казался неинтересным; выглядит и одевается он как школьный завуч или таможенный чиновник низкого ранга. Но потом в воскресной газете появилась статья об алкогольных пристрастиях датчан, в которой знаменитости рассказывали о том, что и как они пьют, и все как-то невыразительно трепались, кроме Клауса Рифбьерга (нужно будет непременно достать что-нибудь из его произведений), он сказал: «Я ни разу за тридцать лет не лег в постель трезвым». И засмеялся…

Политика здесь скучная. Государством издавна правили демократы, а теперь к власти пришли консерваторы. Они хотят урезать нам, безработным, доходы и повысить всевозможные налоги, так что народ наверняка пожелает, чтобы левые снова взяли бразды правления в свои руки.

И все же не могу не вспомнить одного политика, это настоящая сказка. Я имею в виду самого Могенса Глиструпа [61] . Во-первых, он очень похож на рыбу-зубатку. Никогда не думал, что человек может быть настолько безобразен. И он же ужасно богатый юрист, неужели он никогда не слышал об исправлении прикуса? Но все бы еще ничего, если бы не его голос! Он как будто всхлипывает. Ему бы стихи читать! У него какой-то ужасный акцент, почти шведский, насколько я понимаю, он с Борнхольма. А уж его взгляды! Воистину королевские. Я изо всех сил стараюсь ничего не упустить, когда он появляется в телевизоре, поскольку идеи из этого человека бьют ключом. Теперь он хочет, чтобы перестали сочувствовать всем беднягам, которые не хотят работать! Всему этому сброду, который тяжелым бременем лежит на государстве и налогоплательщиках, пусть обеспечивают себя сами! И как он умеет находить слова. Такой безобразный, потный, с одышкой. На днях видел его, борнхольмский диалект, сам перекошенный и жирный, скрюченный, пиджак слишком узкий и сморщенный, галстук набок, глаза красные, словно не спал несколько суток, — но на этот раз ему пришлось пойти на попятный. Едва он официально заявил, что инвалиды вполне могли бы работать наравне со всеми, как одна дерзкая и властолюбивая женщина из агентства теленовостей поймала его на слове. Тогда он сказал, что речь, конечно, не идет обо всех инвалидах, нет. Он вовсе не имел в виду старых добрых инвалидов без рук и ног. A? «De gode gamle invalider, uden ben og arme» [62] ! Глиструп был даже готов согласиться с тем, что они получат какую-то жалкую милостыню. «А другие должны питаться подножным кормом?» — спросила эта наглячка. «Да, для большинства это верно, — ответил зубатка. — В наши дни любого можно признать инвалидом. Достаточно сказаться левшой, и сразу, ничего не делая, будешь получать от государства роскошное жалованье».

Кроме того, его сильно критикуют за неприязнь к иностранцам. Он хочет закрыть дорогу всякого рода сброду. А уже живущих выставить из страны. Парня можно понять. Взять, например, район, где я живу, полагаю, что большую часть его жителей составляют турки или кто-то еще более нам чуждый. Приехали пользоваться социальными преимуществами государства всеобщего благосостояния. Никакого интереса к самой Дании и датчанам. Более того, полное пренебрежение ко всему датскому, насколько я знаю от тех, кто хоть сколько-то с ними знаком. Они хотят жить в субсидированном жилье и получать пособия. И всем молчать. Гони деньги, и не надо сказок. Руки вверх, брюки вниз, кошелек или жизнь.

В итоге я позвонил Эйвинду Шторму. Представился. «Вы меня, наверное, помните?» Он не отрицал, был само спокойствие. Спросил, не подумываю ли я вернуться «ко мне и туркам», я не стал говорить, что нет, и поинтересовался, не подумывает ли он сам о том, чтобы вернуться в Исландию. «Сложный вопрос, — ответил он. — А почему вы спрашиваете?»

Сложно такое дело обсуждать по телефону. Я предложил исполнительному директору съездить в Данию и спокойно обговорить все с глазу на глаз, но тот посчитал, что оно не стоит того, не стоит ради этого тратить деньги на самолет. Так что мне пришлось неспешно объяснять Шторму, что я работаю в издательстве и мы хотим выпустить такую вот книгу, но у нас нет подходящего автора, и поэтому мы обращается к нему; но никто не собирается утомлять его написанием книги. Он, похоже, весьма быстро смекнул, в чем, собственно, дело — что ему нужно вернуться домой и помочь в создании книги, в основу которой лягут типажи вроде Халли Хёррикейна, а когда она будет опубликована, выдавать себя за автора…

Как я и рассчитывал, он сказал, что хочет обдумать предложение, и попросил меня перезвонить через два дня. Что я и сделал. При этом присутствовали исполнительный директор Гудстейн и Сигурбьёрн, которому тоже не терпелось послушать разговор, и я подумал, что он, как человек, лучше всех знающий Шторма, может оказаться полезен, если вдруг возникнут какие-то осложнения. Но разговор прошел очень удачно; Шторм вел себя так, будто всю жизнь только переговорами и занимался — сказал, что будет сотрудничать, только если ему и всей его семье оплатят переезд, обеспечат жильем на первое время и помогут встать на ноги. Гудстейн кивнул; я включил громкую связь; мы со Штормом договорились, что все детали обсудим, когда он приедет. Потом он спросил о моем положении в издательстве и от чьего имени я звоню; я назвал исполнительного директора Гудстейна, но его Шторм не знал, и спросил: «Это что за гнида?» — так что я пожалел, что транслировал разговор на весь кабинет, затем я упомянул Сигурбьёрна Эйнарссона, и Шторм обрадовался: «Ну, Сигурбьёрн — мой большой друг! Передавайте ему привет!» И я увидел, как прояснилось лицо Сигурбьёрна, как он обрадовался этим словам.

Мне показалось, что все складывается весьма неплохо…

К тому времени, когда Йон Безродный позвонил мне и сделал это предложение, я прожил в Оденсе дольше всех других исландцев; стал местным ветераном. Старая гвардия вся уехала, даже дурачок Сигурбьёрн ушел от своей жены и ребенка, даже Сёльви Молоко и Кудди. Совершенно непонятно, как мы столько продержались, но у Стеффы появилась приличная работа в китайском гриль-баре, и хотя зарплата вроде бы небольшая, но серая, и, следовательно, никаких налогов, страховых и профсоюзных взносов, так что на руки выходило даже лучше, чем могло быть где-то еще. И у детей все шло замечательно, они были почти совсем как коренные жители Фюна, у них появились датские друзья, и говорили они, естественно, совсем без акцента, занимались спортом, состояли в рядах скаутов, девочка пела в хоре, и на родительских собраниях нас постоянно хвалили за то, что у нас такие хорошие и прилежные дети. И хотя я частенько скучал, мне оставалось лишь признавать это со словами: «Let the good times roll», — я покупал пиво и садился на балконе, иногда даже с книгой — «lazin’ on a sunny afternoon» [63] . Я подписался на совсем свежую книжную серию о последней мировой войне, зачитывался и думал: мне ведь не хуже приходится, чем фон Паулюсу и его товарищам под Сталинградом.

Как-то в торговом центре я наткнулся на двух молодых исландцев, они узнали меня и поздоровались с большим почтением; мы, собственно, не были даже знакомы, во всяком случае, я не знал, как их зовут, но мне показалось, что одного из них я уже видел, наверное, в исландском баре. Они предложили «выпить вместе по чашечке». И мы пошли в скандинавскую забегаловку здесь же, в центре. Мальчики заказали кофе, я пиво — после некоторого раздумья… Позволил им заплатить. Им явно очень хотелось со мной поговорить. Они просто сгорали от любопытства. Как я и предполагал, один из них прожил в городе уже больше года и недавно переехал из общежития в наш район; его-то я и видел раньше. Другой приехал относительно недавно, изучать медицину. Оба проявляли большой интерес к общественной жизни и хотели наладить общение между живущими в городе исландцами; в Копенгагене ведь существовала легендарная и влиятельная исландская диаспора, о которой столько книг написано, но в Оденсе ничего подобного не было. Меня от этой болтовни потянуло в сон, очень хотелось зевнуть, но я не мог себе этого позволить, они ведь угощали меня пивом. Я узнал, что оба они входят в правление исландского общества, которое вот уже лет десять находится в состоянии спячки, разве что устраивает «танцульки на день независимости». К счастью, я наконец начал засыпать, думать о чем-то совсем другом. Но тут вдруг тот парнишка, который прожил тут дольше, говорит: «Действительно обидно, ведь общество годами отчисляло в казну неплохие деньги, которые попросту обесценивались». Тут я оживился. Деньги! Поскольку, надо заметить, в то время мое финансовое положение было весьма стесненным, впрочем, как и всегда… Я принялся рассуждать: я прожил здесь около семи лет и никогда не слышал, что у исландского общества есть какая-то казна. Но я-то пробыл здесь дольше всех остальных. Вот и получается, что деньги-то, можно сказать, мои. Во всяком случае, я имею на них не меньше прав, чем эти двадцатилетние молокососы, которые сидят рядом и треплют языком. Так что я включился в разговор. Выказал интерес: да, искренне жаль, что живущие тут исландцы так мало общаются. Вероятно, традиции не сложились; у диаспоры нет истории, и кто-то должен взяться и написать историю пребывания исландцев в Оденсе, вспомнить ярких личностей, которые жили и учились здесь; описать обычаи, вечеринки, совместные выезды в лес, в каких пабах собирались исландцы, какие песни пели на протяжении всего этого времени, и тогда у нас будет твердая почва под ногами…