Чтение онлайн

На широкой лавке у окна небольшой избы, укрытый шинелью, лежал другой собеседник, тоже курил и смотрел в небольшое оконце, за которым синел вечер. Это был Сергей Яковлевич Дронский.

— Чудеса тут ни при чем. Бюллетени за Кирова были попросту уничтожены или переписаны в пользу усатого батьки. Вот и все чудеса.

— Значит, Сталин стал генсеком незаконно? — не отставал Муранов.

— Когда революция делается — все незаконно, вы этого не знали? Заложников тысячами стреляли — это законно? Попов чуть не миллион на тот свет отправили — законно? А уж внутри партии столько интриг кровавых мне лично наблюдать приходилось! Батьке Махно орден Боевого Красного Знамени за номером два вручили, вместе с ним Киев штурмовали, а потом врагом лютым объявили… Потом эсеров под корень извели, потом вашего брата — троцкистов… Революция никого не жалела, пред ней авторитетов нету… Весь вопрос, сударь, во имя чего все это творилось?

— Интересно, во имя чего же? — с ехидцей спросил Муранов.

— Во имя победы революции… во имя победы колхозного строя… во имя победы индустриализации.

— Чушь собачья! Киров поддерживал курс на коллективизацию! Троцкий в своих трудах обосновал необходимость трудовых армий при индустриализации. И никто из них революцию не предавал! Ни Троцкий, ни Бухарин, ни Зиновьев с Каменевым революцию не предавали! Самая пошлая средневековая драка за власть! И ваш Сталин оказался кровавее Чингисхана!

— Он такой же мой, как и ваш, — отвечал Дронский. — И не будьте ребенком в сорок пять лет — если есть власть, то за нее будут драться. Так всегда было, так всегда будет, — жестко подытожил Дронский.

— Деритесь на здоровье! При чем тут миллионы невинных людей?! — взвизгнул Муранов.

— Не слышали, что Сталин на это сказал? «Лес рубят — щепки летят!»

— Это народ — щепки?

— Вы кем в те годы были, любезный? Харьковской губернией верховодили? Коллективизацию проводили? Сотни тысяч людей в Сибирь на голодную смерть ссылали? Последний кусок хлеба у крестьянина отнимали? Это и были те самые щепки, про которые батька усатый говорил. А топоры были ваши!

— И ваши! — крикнул с печи Муранов.

— И наши… в одной партии состояли, одни приказы выполняли.

— Говорить с вами после этого просто противно!

— Да мне с вами давно противно, однако ж терплю, разговариваю, — вздохнул Дронский.

На полу заворочалась фигура, укрытая шинелью, и мужской голос пробурчал:

— Вы спать дадите, деятели хреновы?! По десятку годов в лагерях отмотали, а все никак наговориться не можете, пустобрехи чертовы!

Спорщики затихли, и с улицы донеслись звуки гармоники, медленная, томная мелодия танго:

Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят,

Эти слезы невольно я роняю в тиши…

выводил чистый молодой голос, и слова плыли над притихшей деревней, и смутно слышался девичий смех.

На скамейке соседней избы восседал Леха Стира, вокруг толпились любопытствующие девчонки, улыбались, хихикали.

— Значит, так. Угадываешь — ты меня целуешь, а не угадываешь — я тебя, договорились? — Леха облизывал глазами девчат, тасовал колоду.

— Ага, видали таких хитрованов! Ты угадываешь — ты меня целуешь…

— А я что говорю?

— В щечку!

— Ну ладно, ладно, в щечку.

— А я угадываю — шелобан в лоб! — Девчата дружно засмеялись.

— Ох, девки, чего за ради вас не сделаешь! Была — не была! — Длинные пальцы Лехи выдернули из колоды карту рубашкой вверх. — Какая?

— Дама треф, — загадала девчонка.

Леха перевернул карту — десятка червей — и демонстративно подставил щеку для поцелуя. Девчата сдержанно засмеялись. Проигравшая нерешительно приблизилась к Лехе, чмокнула в щеку и тут же отскочила.

— Э-эх, разве это поцелуй? Ну ладно, теперь тащу себе. — Леха достал карту. — Валет бубей.

Показал карту — бубновый валет.

— Мадам, прошу. — Леха встал, притянул к себе девушку и неожиданно поцеловал в губы.

— Ты чего в губы лезешь, кобель драный, чего ты в губы?! — отчаянно вырывалась та.

— У меня намерения самые серьезные, Валентина! — Леха крепко держал девушку, а вокруг весело смеялись.

— Эй, гармонист, белый танец давай!

Гармонист послушно заиграл «Брызги шампанского». Девушки разбились на пары, и лишь немногие отважились танцевать с кавалерами.

— Ой, куды ж ты сразу под юбку-то лезешь?

— Поближе познакомиться.

— Я те между глаз щас компостер-то проставлю — за версту светить будешь!

— Да ты мне сразу приглянулась, Танька!

Кто постарше — стоял в стороне, глазел на парочки, ловил обрывки приглушенных разговоров.

— Как при немце жилось-то? Лютовал шибко?

— По погребам сидели, носа не показывали. Одни старики да бабы. Скотину позабрали всю, курей перебили и успокоились. Надьку вот только цельной оравой насильничали. Всю ночь. А к утру она в сарае на стрехе повесилась…

— Вы-то надолго здесь или денек только постоите?

— Начальству виднее. Моя б воля, Настена, я б с тобой с сеновала не слазил бы.

— Ой-ой, все вы такие, когда обещаете. А как до дела — так поминай как звали.

— Ну, пошли на сеновал, я тебе докажу… пошли потихоньку…

— Да куда мы, куда… смотрят все…

— Да нужны мы им больно, другие об том же думают…

— А чего это вас в штрафники записали? Чем таким вы проштрафились?

— Да через баб все беды.

— Это почему ж через баб? Чем мы перед вами так виноваты?

— В атаку идти надо, а мы все с вас слезть не можем — вам все мало да мало…

— Конечно, если вы такие нерасторопные…

— Катюша, мне двадцать семь, и с самого рождения я ищу идеал, вы понимаете?