Штрафбат
Шрифт:
— Второй штрафной будешь, — сказал загипсованный раненый.
— А кто ж первый?
Савелий Цукерман медленно повернулся от окна и смотрел теперь на Бредунова.
— Мама родная, Абраша собственной персоной, — продолжая улыбаться, развел руками бывший капитан. — Мне всегда бабы говорили, что я везучий! Ты еще живой, Абраша? Как здоровье?
Савелий молча смотрел на улыбающегося Бредунова, а в памяти всплывало совсем другое лицо — зверино-злобное, с оскаленными зубами…
…На привале подошла полковая кухня и раздавали с пылу с жару пшенный кулеш с тушенкой — царская еда. К двум кухням выстроилась очередь солдат. Веселые подвыпившие повара накладывали котелки с верхом, и солдаты, не успев отойти и несколько шагов, на ходу начинали жадно есть, вонзая ложки в дымящуюся кашу, обжигаясь и наслаждаясь едой.
— Ай да кулеш, братцы! Ешь — пока на четвереньках пойдешь!
— Аромат какой! Щас вся деревня сбежится — просить будут!
— Эй, кошевой, че ты жидишься-то? Накладывай с верхом — всем хватит!
— А этот ушастый уже получал! Эй, как тебя, Куроедов, что ли? Ну-кось, выйди из строя, Куроедов! Иль ты совесть с соплями в детстве съел?
— И этого рыжего гоните! Тоже по второму заходу нацелился! Ишь, летчик-истребитель!
Савелий Цукерман медленно двигался в очереди к кухне, наконец дождался, когда повар протянул руку, рыкнул:
— Давай, чего раззявился?
— А он уже ест, — сказали со смехом сзади. — Он в мечтах ест!
Повар навалил каши щедро, протянул Савелию котелок, усмехнулся:
— На, теперь наяву попробуй!
Савелий отошел в сторону и принялся за еду.
И тут появился комроты капитан Бредунов — шинель нараспашку, на гимнастерке орден Боевого Красного Знамени и несколько медалей, одна — «За отвагу». Он шел по-хозяйски, размашистым шагом, разбрызгивая весеннюю грязь, сверкая белозубой улыбкой.
— Здорово, солдаты! — прозвенел его высокий, полный энергии голос. — Как кулеш?
— Мировой кулеш, товарищ капитан! Давненько такой вкусноты не едали!
— Ешьте от пуза! Солдат на отдыхе должен быть сыт, пьян и нос в табаке!
— Да мы бы и от наркомовских не отказались, товарищ капитан, — кто поднесет?
— К ужину наркомовские будут! Обещаю! Когда капитан Бредунов обещает — он все делает, верно говорю?
— Так точно, товарищ капитан! — дружно рявкнула чуть ли не вся рота.
А Савелий Цукерман промолчал — был слишком занят едой. И капитан Бредунов это заметил, остановился перед Савелием, переспросил:
— Верно говорю, Абраша, или нет?
— Прошу извинить, товарищ капитан, не расслышал, — поперхнувшись, ответил Савелий, и несколько солдат рядом засмеялись.
— Ишь ты, не расслышал! — усмехнулся Бредунов, и глаза его зло сощурились. — Ты по-русски плохо понимаешь, да? Ты больше по-еврейски, да? Может, тебе и кулеш русский не нравится? Ну да, ты же больше мацу уважаешь! Эй, ребята, нашему Абраму кулеш не нравится! Жидам больше маца нравится!
И снова вокруг раздался смех.
Савелий перестал есть и молча смотрел на капитана Бредунова — улыбка та же, белозубая, и глаза вроде те же — веселые, а рожа сделалась вдруг звериная.
— Сколько время? — продекламировал капитан. — Два еврея, третий жид по веревочке бежит!
И опять вокруг засмеялись, но смех получился какой-то осторожный, неуверенный.
У Савелия потемнело в глазах, и он уже не помнил, как с маху ударил котелком с кашей капитана в лицо. Горячая каша расползалась по лицу, текла на шинель, на гимнастерку с орденами… А Савелий молча кинулся на капитана с кулаками и бил, бил, бил… Капитан упал, однако Савелий не остановился — навалился сверху и продолжал остервенело молотить по лицу, по груди, по бокам. Он был явно слабее плечистого капитана, но ярость утраивала силы. Савелия оттаскивали несколько человек, он вырывался, брыкался, кусался…
Капитан с трудом поднялся, лицо его было окровавлено, он кашлял, согнувшись пополам, потом рванул из кобуры пистолет:
— Молись своему Богу, жидяра!
Лейтенант Петушков, стоявший рядом, метнулся к капитану и успел ударить его по руке снизу вверх. Два выстрела прогремели, и пули ушли в весеннее теплое небо. А Петушков вцепился в Бредунова выкручивая из руки капитана пистолет, бормотал:
— Опомнись, что ты делаешь? Не надо, прошу тебя, Слава…
Цукерман еще долго сидел в грязи, словно оглушенный. Он не слышал и не видел ничего, что происходит вокруг. К нему подходили солдаты, что-то говорили, заглядывали в невидящие неподвижные глаза. Потом подошли два красноармейца, отобрали винтовку, ремень, приказали подняться и повели…
— …Говорить не желаешь, понимаю, — вздохнул Вячеслав Бредунов, — Зря, конечно… На войне каждый разговор последним оказаться может, Абраша, особенно для тебя.
Савелий взял костыль, стоявший у изголовья кровати, и с силой метнул в Бредунова. Тот едва успел увернуться — костыль с треском ударился в стену, отлетел в сторону. Раненые вздрогнули, уставились на Цукермана.
— Ты че, Савелий, сдурел? — спросил один из шахматистов.
— Кажись, они знакомцы, — предположил второй. — Небось раньше чего-то не поделили…
— Ребятки, тут бодаться не надо, — предупредительно поднял руки загипсованный. — У нас тут тяжелые лежат — их тревожить нельзя.
— Об чем речь, братцы-славяне, покой — главное лекарство! — Бредунов продолжал улыбаться, приложив руку к сердцу. — А потому предлагаю культурно провести знакомство. Тут меня нагрузили в медсанбате… — И Бредунов зубами развязал вещмешок, здоровой рукой вытащил из мешка банки тушенки, шмат сала, завернутый в промасленную тряпицу, несколько крутобоких красных яблок. Последним сюрпризом была литровая бутыль самогона, обернутая в чистую белую тряпку. Бредунов с торжественным видом водрузил ее на тумбочку.