Штрафбат
Шрифт:
Они вошли в палисадник и увидели труп немецкого солдата. Стира деловито обшарил у него карманы, извлек зажигалку, пачку сигарет:
— Покурим, Петрович, лафа!
Морской пехотинец Олег Булыга, Савелий Цукерман и еще человек семь бойцов шли по третьей улочке, узкой, заросшей кустами сирени.
— Ну, быть такого не может, чтоб во всем этом тухлом городишке самогонкой не разжиться, а, Савелий, как считаешь? — говорил Булыга.
— Не знаю… вообще-то где-то должна быть…
— Ты, Савелий, держись Булыгу, будешь сыт-пьян и нос в табаке.
— А я не курю, — усмехнулся Савелий.
— Я курю. Я… — торопливо вставил боец, шедший сзади них.
— Ни немцев не видать, ни жителей, тьфу, — сплюнул Булыга. — Щас бы поросеночка поймать… или курочку… С голодухи живот к спине прилип.
Булыга пригляделся к окнам небольшого домика в глубине палисадника, обернулся:
— Двигайте дальше, я догоню, — и нырнул в заросли сирени.
— Что там? — спросил Савелий, остановившись.
И еще один штрафник, молодой парень, остановился, вопросительно глядя на Савелия:
— Он чего, в дом пошел?
— Проверить хочет… — ответил Савелий.
Олег Булыга, держа автомат наперевес, вошел в дом, миновал сени и оказался в маленькой горнице. Никого. Только покосившийся, без одной ножки стол, разбитая посуда на полу, да какое-то тряпье разбросано в беспорядке. Булыга потянул носом воздух, вышел из дома, обогнул его, осторожно ступая.
Почти вплотную к дому стоял хлев для коровы и телят. И тут никого — лишь засохший навоз, сорванная калитка, остатки сена наверху, дырявая крыша.
И вдруг в сене кто-то зашевелился. Булыга вскинул автомат:
— Хенде хох! Вылазь, сучара, или стреляю.
— Не надо, дяденька… — раздался тонкий девичий голосок, и из сена выглянула девушка лет шестнадцати, в ситцевом платьице и черном суконном пиджачке.
— А ну, слазь! — скомандовал Булыга, направляя на нее автомат.
Девушка стала спускаться по шаткой лесенке. Булыга смотрел снизу вверх, видел мелькающие голые ноги, худые белые бедра, а дальше — тревожащая сладкая глубина. Булыга проглотил слюну, усмехнулся.
Девушка спустилась и стояла теперь перед ним, обсыпанная сеном, светловолосая, с яркими синими глазами и пухлыми, еще детскими губами.
— Как звать? — спросил Булыга, отводя автомат и придвигаясь ближе.
— Зоя…
— Родители где?
— Не знаю… как бой начался, все побегли кто куда… Может, в погребе хоронятся.
— Ишь ты какая… синеглазая… — Булыга погладил ее по острому плечу, по тонкой шее и вдруг обнял за талию, прижал к себе, стал целовать в губы, повалил на землю прямо у лестницы.
— Не надо, дяденька… ой, что вы делаете… ой, не надо… дяденька, миленький, не надо…
Девушка отчаянно сопротивлялась, кулачками била Булыгу в грудь, по лицу, но движения его были мощны и неумолимы, и девушка сдалась, тихо заплакала, простонала:
— О-о-ой… что ж вы делаете… о-ой…
Булыга часто, громко дышал, крепкий зад его, обтянутый зелеными галифе, поднимался и опускался, и пехотинец торопливо бормотал:
— Ну че ты, Зоя… ведь хорошо же, а? Хорошо, правда, Зоя… хорошо…
И в это время из-за дома вышел молодой штрафник, что остался ждать Булыгу вместе с Савелием. Он озирался по сторонам, глядел вверх и не видел лежавших в хлеву Булыгу и Зою. Но под ногой его громко хрустнула ветка, Булыга вздрогнул, схватил автомат, и, привстав над девушкой, дал короткую очередь. Боец охнул, схватился за живот, упал на колени и ткнулся лицом в землю.
Девушка пронзительно завизжала, вырвалась из-под Булыги и бросилась бежать за хлев, в огород.
Из-за угла выскочил Савелий, наткнулся на убитого, остановился.
Булыга с растерянным видом подошел к лежавшему на земле штрафнику, на ходу подтягивая штаны. Присел, перевернул бойца на спину. Остекленелые глаза его смотрели в небо.
— Ах ты черт, какая бодяга вышла… — пробормотал Булыга и, наклонившись к груди парня, послушал, бьется ли сердце. Разогнулся, взглянул на Савелия: — Готов…
— Как готов? Что готов? — бессмысленно спрашивал оглушенный Савелий. — Ты чокнулся, да? Что ты наделал, идиот! Ты же убил его!!
— Ну, тихо, тихо, — остановил его крики Булыга. — Не поднимай шухер… Я что, специально его, что ли? Выскочил, как черт из бутылки и — нарвался. Я же не видел… я сам испугался — подумал, немец… — Булыга рукавом утер пот с лица, трясущимися пальцами достал из пачки «Севера» папиросу, прикурил, ломая спички, жадно затянулся.
— Ты понимаешь, теперь трибунал будет? — сказал Савелий.
— Не будет никакого трибунала, — резко ответил Булыга, — если ты язык в задницу засунешь и будешь молчать, понял? А хоть слово вякнешь, я скажу, что это ты его…
— Как это я? — вконец оторопев, спросил Савелий.
— Очень просто, — усмехнулся Олег Булыга. — Обознался по неопытности и шлепнул своего.
— Ты… ты… — Савелий даже заикаться начал.
— Не психуй, Савелий, я сам нервный, — вновь усмехнулся Булыга. — Напоролись на фрицев в засаде — и погиб товарищ. Вот и вся байка! Ему теперь не поможешь — он все одно мертвый, так зачем живому жизнь портить? Я ж не нарочно… испугался, нервишки ни к черту… Мы с тобой кореша, Савелий, или так, здравствуй — до свидания?