Штрафбат
Шрифт:
— Говорят… Мне артдивизион придали. Две батареи. А на нас попрет танковая дивизия. Это знаешь, сколько? Орда! А мы голым задом их встречать будем. Две батареи! Смехота, да и только! — Белянов затянулся, выпустил дым, добавил уже спокойно: — Чем эта катавасия кончится, одному богу известно.
Мимо них с зажженными фарами проехали «виллис» и полуторка с десятком солдат.
— На таком узком участке им тесно станет, подполковник, — раздумчиво проговорил Твердохлебов. — По ним легче бить будет… Ничего, глядишь, с божьей помощью управимся. Как говорится, помолясь…
— Помолись, помолись… — насмешливо сказал Белянов.
— А что? У меня в батальоне священник теперь воюет.
— Какой священник?
— Натуральный. Во Млынове был настоятелем. Бой с нами принял. Автоматом владеет, пулеметом. В рясе ходит. Молится…
— Ты серьезно?
— А что, гнать его прикажешь? Он воевать полное право имеет. Я ему сказал, иди, мол, в дивизию к генералу, тебя в нормальную воинскую часть определят. Ни в какую. Рясу, говорит, заставят снять, а я не желаю. Тем более, вы штрафники, а значит, большие грешники, мне сам Бог велел среди вас быть… — И Твердохлебов тихо рассмеялся.
— Смотри, понавешают на тебя собак с этим священником. Тебе мало?
— Да ладно, Белянов, это все семечки. Нам бы от немца отбиться. Тебе-то легче.
— Чем же это?
— А у тебя заградотряда за спиной нету, — улыбнулся Твердохлебов. — А у меня — туточки. Вздумал отступать — постреляют всех!
— Харченко? — спросил Белянов.
— А то кто же?
— Сволочь… — со злостью сказал Белянов. Он докурил папиросу, затоптал окурок, потом вынул пачку и протянул Твердохлебову: — Возьми, Василь Степаныч.
— Да что ты! — Твердохлебов изумленно взглянул на него. — Такие дорогие подарки я не беру.
— Возьми. — Белянов чуть не силой втиснул в руку Твердохлебову пачку дорогих папирос. — Побалуйся хорошим табачком.
Глава восьмая
В августе ночи пошли холодные. Черная линия окопов, извиваясь, уползала в зыбкий полумрак. За первой линией, через пятьдесят метров, шла вторая линия окопов с блиндажами и укрытиями. И шесть сорокапяток вытянулись в ряд, укрытые земляными брустверами и свежесрубленными деревьями.
За батареей были выкопаны землянки, над ними для маскировки натянуты черно-зеленые тенты. В небольшом леске, в глубине позиции батальона стоял блиндаж комбата под маскировочной сеткой.
А за леском, километрах в двух с половиной, прямо в поле, была еще одна неглубокая линия окопов. Это была позиция заградотряда. Здесь хозяйничали особисты майора Харченко — окапывались, наваливали земляные брустверы перед пулеметами.
На поляне рядом с блиндажом штрафники слушали рокочущий баритон священника, отца Михаила. Многие курили. Подходили солдаты, бесшумно присаживались на пожухлую траву, густо усыпанную опавшими желтыми и красными листьями.
— …Увидев народ, Он взошел на гору и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:
Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное.
Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…
Голос отца Михаила разносился далеко за пределы поляны, поднимался над землей все выше и выше, к низкому небу, начавшему наливаться вечерней густой синевой…
— Да, связь держим по проводной! — кричал в телефонную трубку Твердохлебов. — Хорошо! Я понял, Белянов, понял! До связи! — Он бросил трубку на ящик и направился к выходу из блиндажа. Глянул наверх, подергал лоскутки пятнистого маскировочного навеса и вдруг услышал густой голос священника:
— Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного…
Твердохлебов пошел на поляну, присел с краю и тоже стал слушать, опустив голову и задумавшись.
— Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить… — гудел голос отца Михаила…
— У тебя теперь и поп в батальоне объявился?
Твердохлебов повернул голову — рядом с ним сидели майор Харченко и двое солдат-особистов.
— Почему поп? Солдат-доброволец, — пожал плечами Твердохлебов.
— Почему этот солдат в рясе?
— Подберем обмундировку, переоденем.
— Кто разрешил? — бесстрастным голосом спросил Харченко. — Я тебе уже говорил, чтобы этот поп ко мне явился?
— Не успел прислать. Да он никому не мешает, гражданин майор.
— Хватит дурочку передо мной валять. Что он читает?
— Евангелие, кажется…
— Кто разрешил?
— Да никто не разрешал. Он сам инициативу проявил.
— За такую инициативу мне яйца оторвут, ты понял?
— Да за что, гражданин майор? У нас ведь свобода вероисповедания. Кому какой вред?
— Немедленно прекратить это издевательство! — Харченко резко встал. — Попа этого утром пришлешь ко мне.
Следом за майором встали солдаты.