Чтение онлайн

Своего образа он по некотором размышлении решил не менять. В памяти были живы страшные картины расправ над людьми, чья вина заключалась лишь в том, что в прежней жизни они занимали чуть более высокое положение. И никто никогда не задавался вопросом, были ли они от этого счастливее и вообще как вели себя эти годы.

Облик солдата, напротив, не вызывал никаких подозрений. Серые шинели получили не меньшее распространение, чем городские пальто, и никто особо не приглядывался к служивому в прошлом люду. Форма вообще делает человека довольно безликим, тем более теперь, когда с фронтов хлынули миллионы бывших защитников Отечества.

Курицын предпочел остаться, поговорить со своим старым сослуживцем, и на прогулку Орловский направился один. Брать с собой винтовку он не стал, все-таки город был относительно мирным; маузер – тоже, но кольт привычно оттягивал карман, и эта привычная тяжесть действовала на Орловского успокаивающе.

При ярком дневном свете Смоленск выглядел получше, чем с утра. На улицах было довольно много народу, и никто не шарахался в сторону при виде одиноко идущего солдата.

Солдат на улицах, как и следовало ожидать, вообще хватало. Одеты все они были неряшливо, как принято в последнее время – нараспашку, однако многие из них даже носили погоны.

Ходили трамваи, и на одном из них Орловский подъехал ближе к центру с его старой крепостью.

Здесь публика имела более респектабельный вид. Нет, попадались и солдаты, и рабочие, и какие-то оборванцы явно без определенных занятий, но среди них можно было увидеть состоятельных господ, хорошо одетых дам, подтянутых офицеров. Только честь последним никто не отдавал.

В городе словно сосуществовали два мира, прежний и нынешний, но сосуществовали пока достаточно мирно, не особо интересуясь и почти не замечая друг друга.

Время от времени по улицам проезжали извозчики и автомобили с сидящими в них важными господами. Пару раз пронеслись до отказу наполненные солдатами и рабочими грузовики. Но в целом люди предпочитали ходить пешком, будто день был воскресным и дел ни у кого не было.

Несколько раз по пути попадались небольшие группы митингующих. Орловский ненадолго присоединялся к каждой, пытаясь определить, чего же они хотят.

Как оказалось, ничего особенного.

Какой-то весьма приличного вида господин рисовал перед своими слушателями открывшиеся в их жизни перспективы и обещал всем райскую жизнь.

В другой – желчный субъект, похожий на недоучившегося студента, твердил о засилье капитала и необходимости коллективного управления заводами.

В третьей – типичный земгусар пугал ужасами контрреволюции и призывал сплотиться всем как один вокруг правительства, днем и ночью пекущегося о народных интересах.

Каждый из ораторов говорил цветасто и пылко, словно открывал слушателям новые горизонты и истины. И толпа соглашалась с ораторами, шумно поддерживала их усилия, то и дело прерывая словесные потоки интенсивными аплодисментами.

Ничего нового для себя Орловский не открыл и посему покидал митинги достаточно быстро. Ему уже давно казалось, что за два последних месяца он наслушался речей на всю оставшуюся жизнь, и на душе становилось муторно от очередного словесного поноса.

Тут хоть не звучало бесконечное: «Долой!» – но и чего-нибудь позитивного обнаружить Орловскому не удалось.

Нет, призывы к светлому звучали постоянно, равно как и обещания, что жизнь будет намного лучше, однако мало ли кто что говорит? Никаких конкретных шагов не предполагалось, одна уверенность в дружной и плодотворной работе на благо новой страны, без всякого указания, в чем именно данная работа будет заключаться.

Люди же особо не задумывались над смыслом. Большинство вообще не имело привычки думать. Зачем, когда оратор от одной из партий доходчиво объяснит, почему черное – это белое, и наоборот? Было бы красиво и с должным убеждением сказано. Слово – оно с легкостью подменяет для многих реальность. Причем это касается не только доверчивых слушателей, но и самих говорунов. Более того, они первыми готовы уверить в любую чушь, лишь бы последняя выглядела эффектно, укладывалась в узкие затверженные догмы и без всякого труда (мозоли на языке не в счет) сулила бы им славу, власть и процветание.

Оставив позади болтунов и их слушателей, Орловский продолжал спокойно идти дальше.

В самом центре, как встарь, работали рестораны, синематографы зазывали прохожих посмотреть новые фильмы, фланирующая публика заходила в роскошные, по провинциальным меркам, магазины. Этим, хорошо одетым, не было никакого дела до того, что мир покатился под откос, случившееся пока еще не задевало их мелких сиюминутных интересов.

И это тоже было знакомо. Совсем недавно эти же самые холеные господа в земгусарских мундирах точно так же прожигали жизнь, и им точно так же не было дела, что судьба их Родины решается среди разрывов снарядов и треска пулеметных очередей.

Лишь вечерами они вовсю разглагольствовали о своем патриотизме, зарабатывая себе капитал. Лишь на фронт ехать не спешили.

Спасибо, что хоть не поздравляли противника с победой, как это было чуть раньше, в японскую…

Так, потихоньку, Орловский дошел до резиденции правительства. Оно расположилось в прежнем доме Городской думы, двухэтажном, с невесть для чего возвышавшейся высокой башней. Взад и вперед сновали люди, перед крыльцом стояли и сидели с полсотни солдат с двумя пулеметами, рядышком застыл броневик в окружении десятка легковых автомобилей.

Орловский постоял, помедлил, но в конце концов все же решился и пошел к парадному крыльцу.

Он ожидал проверки документов, каких-то вопросов, однако несущие охрану солдаты даже не посмотрели в его сторону.

В вестибюле было множество народу. Многие куда-то спешили с деловым озабоченным видом, зато другие, как и Орловский, толклись на месте, смотрели по сторонам, будто пытались понять: куда их занесло и что им здесь надо?

Что надо ему, Орловский знал, но вот куда с этим обратиться…