Сидящие у рва
Шрифт:
Глубокой ночью отряд вышел к берегу Индиары и стал лагерем неподалеку от располагавшегося на другом берегу Сенгора.
Это были хорошо обжитые места, здешнее население не пострадало от войны и по-прежнему обрабатывало землю, поделенную маленькими участками между крестьянскими семьями. Войско миновало несколько деревень и разбило палатки на берегу, в роще священных деревьев кейда, где местные жители молились духам деревьев, вод и неба.
Командир велел протрубить отбой и с двумя ординарцами верхом на красивом холеном жеребце поехал к реке.
Мерно шелестела вода, звезды качались в ленивых волнах.
Командир спешился и велел ординарцам ждать его.
Он спустился к самому берегу и застыл, глядя на холодные блики в воде и на далекие редкие огни на другом берегу.
Прошло время и послышался плеск. Из тьмы вынырнула длинная таосская лодка с двумя гребцами и рулевым на корме. Лодка ткнулась носом в берег и фигура в плаще спрыгнула на песок.
— Зажгите фонарь!
Повинуясь приказу, один из гребцов зажег закрытый стеклянный светильник и передал сошедшему на берег. Тот поднял фонарь и несколько мгновений всматривался в лицо спокойно ожидавшего командира-эльменца.
— Вот что велено тебе передать, — сказал незнакомец в черном.
Он подал эльменцу увесистый кожаный кошель и туго скрученный кусок пергамента.
— И больше ничего?
— Больше ничего. Прощай.
Незнакомец столкнул лодку в воду, бесшумно прыгнул через борт.
Весла опустились, и лодка медленно, как призрак, скользнула во тьму.
Командир эльменцев вернулся в лагерь, вошел в свою палатку и, не снимая панциря и оружия, развернул пергамент. Прочтя его, нахмурился и сунул его в огонь, горевший в трехногой жаровне.
Пока пергамент тлел и скручивался, покрываясь пузырями, командир снял с себя доспехи, военный хитон, знаки различия.
Облачился в шерстяную длинную рубаху, перепоясался коротким мечом. Накинул плащ и крепко затянул завязки. На голову водрузил круглую шапочку, какие носят в здешних местах чиновники.
Вышел из палатки. Страже было велено усилить лагерную охрану, и у костра сидели лишь оба ординарца.
— Коня, — велел командир.
Вскочил на коня и тем же тоном приказал:
— Я вернусь утром. Если не вернусь, Ард знает, что делать.
Конь неспешно пошел к главным воротам. Стража салютовала, узнав командира. Он выехал за ворота и пришпорил коня.
Некоторое время он скакал на юг. Затем свернул на проселочную дорогу, миновал несколько спящих деревень, и повернул на север.
Вскоре он выехал на дорогу, которая вела к берегу Индиары и, вдоль берега, дальше на север — в глубину таосской территории.
Утро в лагере началось с переполоха. Еще только-только забрезжил свет на востоке, как всадники под аххумским стягом, сметя стражу, ворвались в лагерь. В ход пошли тяжелые копья: выскакивавшие из палаток эльменцы падали, сраженные таранными ударами. Всадники окружили лагерь, кони легко перескакивали наспех насыпанный вал. Теснимые со всех сторон наемники стянулись к центру лагеря, приняв здесь последний бой. Когда солнце поднялось и влажная земля задымилась под горячими лучами, все было кончено. Большая часть наемников была перебита, несколько сотен сдались в плен.
Полутысячник из каулов Раам велел во что бы то ни стало отыскать командира. Один из пленных, ночью стоявший в карауле, рассказал, что командир в странном одеянии то ли таосского гонца, то ли деревенского старосты около полуночи выехал из лагеря и не вернулся.
Раам отрядил две турмы на поиски. До вечера разыскивали беглеца по всем дорогам, у Сенгорской переправы допросили паромщиков и перевозчиков, — но следов беглеца так и не обнаружили.
Пленных эльменцев построили в колонну и повели назад, в сторону Каффара.
Берсей сделал краткий привал в Нодгее, и снова устремился вперед. Царская дорога вела к побережью у устья Индиары, там поворачивала к северу и напротив Сенгора обрывалась. Здесь была переправа, ходили медлительные плоскодонные паромы, сновало множество лодчонок перевозчиков.
Здесь Берсей снова сделал привал, и здесь же встретил один из отрядов Раама. Узнав новости, он решил дождаться самого Раама, чтобы лично допросить пленных наемников.
Сотни наемников — одни в желто-зеленых накидках, которые они успели надеть во время ночного боя, другие полуодетые, многие — в располосованной ударами мечей одежде, раненые и избитые — стояли на коленях, сбитые в кучу на широком лугу. Берсей разговаривал с группой старших офицеров. Ничего нового о напавших на Каффар он не узнал.
Один из офицеров, назвавшийся сотником Ардом — седой ветеран с пропитанной кровью повязкой на голове — выступил вперед.
— Разреши говорить мне от имени моих товарищей, полководец, — сказал Ард. — Мы подчинялись приказам нашего командира, но командира нет, и я по старшинству принимаю командование над этими людьми, — он кивнул в сторону наемников.
— О чем ты хочешь говорить? — Берсей покачал головой. — Вы давали клятву народу Каффара защищать его от врагов. И подло бросили беззащитных людей, отдали их в руки банды головорезов.
— Вина наша велика. Мы из Эль-Мена, и знаем правила войны. Мы заслужили наказание.
— Хорошо, — Берсей тяжело опустился на подставленный ординарцем походный ящик с частью воинской казны, документами и печатью. — Скажи мне ты, называющий себя воином и офицером: как в Эль-Мене поступают с клятвопреступниками?
Ард переступил с ноги на ногу, потом поднял голову и взглянул Берсею в глаза.
— Когда-то в Эль-Мене клятвопреступников закапывали живыми в дюны на песчаной косе Киэнт. Их опускали в песок вниз головой. — Ард взглянул на стоявших позади него офицеров. — Но это было давно, во времена, когда Эль-Мен правил всем Юго-Западным побережьем…
— А как поступают сейчас?
Ард снова помялся.
— Ты можешь не поверить, полководец. Сейчас преступников у нас просто приговаривают к смерти.