Чтение онлайн

Она пристально изучала выражение его лица, и тон ее изменился.

— Послушай, ты, старый дьявол, тебе не удастся меня одурачить. Твои чувства нельзя задеть даже тупым топором. Ты меня ни во что не впутаешь! Это все равно, что послать кого-нибудь на смерть. Кроме всего прочего, оба раза это были несчастные случаи.

Она повернулась и начала манипулировать с большим полукруглым экраном, в фокусе которого находилось большое сложное кресло. Экран освещали три синхронизированных проектора.

Старик вкрадчиво проговорил:

— А что, если это были не несчастные случаи? Том Мак-Герн и Боб были хорошими ребятами. Лучше них никого не было. Если это проклятое Правительство выбивает нас по одному, что-то надо предпринимать. А ты, похоже, единственный человек, который в состоянии это сделать.

— Начни войну, — горько проговорила она. — Выбей их с морей. Не так ли пел Дик Рейнер, когда я была еще в пеленках?

— Так, — с грустью подумал старик. — И он все еще поет ее, когда ты в… том, что сейчас носят молодые леди. Пообещай мне кое-что, Ли. Если последует еще одна попытка, ты нам поможешь?

— Уверена, что следующей попытки не будет, — сказала она. — Это я могу обещать. Да поможет тебе Бог, Эдвард, если ты попытаешься кого-нибудь обмануть. Я уже тебе говорила и говорю еще раз, что это — почти наверняка смерть.

Чарлз Орсино изучал себя в трехстворчатом зеркале.

Вечерний костюм был новым; он надел и ремень для пистолета. Кобура плотно прилегала к поясу; фигура после его восемнадцатилетия не изменилась, лишь грудная клетка с тех пор увеличилась так, что портупея застегивалась только на последнюю дырочку. Ладно, надо будет подождать; вечер обойдется ему недешево.

Пять телохранителей! Он даже поморщился при этой мысли. Но к этому нужно привыкнуть и не замечать.

Он предался недолгим мечтам о встрече в театре с хорошенькой девчонкой, с девушкой, которая будет думать, что он интересный, респектабельный и замечательный игрок в поло, с девушкой, которая, к счастью, оказалась в прямом родстве с семейством Фалькаро, со всеми теми влиятельными связями, которые стоят за этим…

Из интеркома раздался чей-то голос:

— Машина подана, мистер Орсино. Я — Хэллоран, старший телохранитель.

— Прекрасно, Хэллоран, — ответил он небрежно, как раз так, как он утром отрепетировал в ванной, и поехал вниз.

Лимузин был великолепен, а телохранители прекрасно оснащены. Один из них общался со старшим довольно запросто, а с остальными — несколько более отстраненно. В то время, как Хэллоран вел машину, Чарлз болтал с ним о пьесе, а именно о Юлии Цезаре в современном прочтении.

Их прибытие в фойе театра Кастелло сенсации не вызвало. Пять телохранителей — это немного, даже учитывая, что, похоже, там не было больше людей из Синдика. Тем более для прелестной девушки Фалькаро. Чарлз перебросился парой слов с директором телестудии, с которым был немного знаком. Директор разъяснил ему, что театр умирает, что Гарри Тремэн — он играл Брута — создал замечательный сценический образ, но плохо читает текст.

Здесь Хэллоран прошептал ему на ухо, что пора занимать места. Хэллоран весь светился от радости, словно поросенок, а Чарлз все не мог выбрать момент, чтобы спросить его, почему.

Орсино занял место у прохода, Хэллоран сел напротив, тоже у прохода, а остальные уселись рядом, спереди и сзади.

Поднялся занавес, и на сцене появились декорации «Нью-Йорк — улица».

Первая картина, «убийца времени», как ее иногда называют, предназначенная специально для того, чтобы опоздавшие смогли занять свои места, а закашлявшиеся — остановить кашель, представляла собой трехмерное изображение Тайме Сквер со стилизованными намеками на офис по связям с общественностью на авансцене.

При появлении Цезаря Орсино вздрогнул, а по залу прошелестел восторженный шепот. Цезарь был загримирован под Френча Летура, одного из воров в законе давно прошедших дней, технически непревзойденного, но из тех, кто слишком держит нос по ветру. Это обещало быть интересным.

— Тс-с! Цезарь говорит.

И — на авансцену, где прорицатель — консультант по связям с общественностью — давал предостережения, презрительно игнорируемый Цезарем-Летуром, а прожектора попеременно освещали Кассия и Брута по ходу их предвосхищающего события диалога.

Вначале Брут стоял спиной к залу; он понемногу поворачивался…

— Что значат эти крики? Я боюсь.

— Народ венчает Цезаря.

И тут замечаешь, что Брут — это Фалькаро, сам старый Амадео Фалькаро, с бородой, орлиным носом и густыми бровями.

Ладно, посмотрим. Должно быть, это что-то вроде вымученной аналогии с Лас-Вегасским договором, когда Летур предпринимал усиленные попытки объединить Крими и Синдик, а Фалькаро боролся против этого, соглашаясь лишь на кратковременный, чисто военный союз.

Чарлз почувствовал что-то вроде сожаления о том, что главная роль не у Фалькаро, но должен был согласиться, что Тремэн играл Фалькаро с огромной мощью. Когда снова появился Цезарь, этот контраст стал еще заметнее: Цезарь-Летур был суетливым, охваченным страхом человеком. Остальные заговорщики, участвовавшие в первом действии, оказались все как один славными парнями; Орсино подумал, что все в порядке и понадеялся, что сможет немножко вздремнуть. Но в этот момент Кассий произносил:

— Ты верно понял ценность Марка Брута.

— Мы без него не можем обойтись.

— Все правильно до невозможности, — подумал Чарлз, борясь с зевотой. Жизнь ради Синдика и так далее, но в версии, претендующей на интеллектуальность. Вежливо и отчуждено, наподобие менуэта в стране грез. Иногда, после встречи с какой-нибудь девушкой, например, стоявшей у кромки поля для поло, он думал, насколько действительно великое прошлое было благородно и отчуждено. Трехлетняя Чистка Амадео Фалькаро, должно быть, вылилась в море крови. Две тысячи расстрелов за три дня, как свидетельствуют учебники истории, добавляя мимоходом, что Чистке подвергались неисправленные и неисправимые головорезы, чья полезность оказалась в прошлом, кто не мог смириться с тем, что впереди их ждало Созидание и Организация.