Чтение онлайн

Фирсов чувствовал, как искусственная кожа вертолетного кресла прижимается к спине. Анатомически выверенная конструкция обнимала, словно любимая женщина — с требовательной нежностью, одновременно и защищая, и открывая максимальный простор для работы. А вот бронежилет с эластичной вставкой — чтобы удержать внутренности, если ранение придется в живот — наоборот, ощутимо и неприятно давил.

«Разжирел летун» — подумал оператор, щелкая выключателями. Координатная сетка на дисплее управления вооружением бросала зеленые отсветы по всей кабине. «Птеродактиль» пошел в серию еще до широкого распространения всевозможных модерновых кунштюков наподобие проекционных монокуляров и сложноэлементных экранов. Машина управлялась по старинке — полторы сотни приборов, двести пятьдесят кнопок и индикаторов плюс закипающие от перегрузки информацией мозги пилотов.

Не хватало штатного рюкзака с набором «сдохни красиво» — сухпаек, маячки, спасательное ружье и так далее. Без него оператору все время казалось, что чего-то не хватает, что-то не в порядке. Однако расходники в комплект не входили, потерявшись за много лет хранения и перепродаж, а заморачиваться со сбором новых авантюристы не стали. Поначалу забыли, затем стало не до того, а перед вылетом Копыльский просто заказал на всех концессионеров суточный абонемент коммерческой медпомощи по самому высшему классу, включая вооруженное сопровождение. Прямо сейчас на специальной площадке стояли два забронированных до рассвета вертолета с полностью укомплектованными бригадами спасателей и бойцов.

Фирсов покрутил головой, удостоверяясь, что шлем посажен правильно и не добавляет момент инерции к резким движениям. Еще раз провернул кресло, слушая гудение мотора, оценивая синхронизацию ложемента и орудия — на советском винтокрыле, как и на его двоюродном брате по ту сторону океана, была реализована «сопряженная схема», то есть оператор крутился вместе со всем блоком управления вооружением и всегда смотрел в ту сторону, куда направлена пушка. Чуткое ухо не поймало ни единой чужеродной нотки, которая указывала бы на какую-либо неисправность. Фирсов щелкнул переключателем, позволив автоматике вернуть кресло и орудие к походному состоянию, то есть строго по курсу.

— Проверку систем вооружения закончил, — сказал он, поправив гибкое щупальце микрофона и в очередной раз удивился, как же быстро вернулись старые навыки. Двигатели уже прогревались на холостом ходу, бригада обслуживания разбежалась по углам ангара.

Как правило, у оператора имелось куда больше забот, однако сейчас набор вооружения был маленьким, а сложная процедура согласования радиочастот и шифрования вообще исключалась, этим занимался Эль Мохито.

— Замечаний нет. К вылету готов.

— Принял, — эхом отозвался Костин и пробормотал себе под нос. — Масло… гидрожидкости количество… гидрожидкости давление…

Фирсов еще раз глянул на пиктограммы, демонстрирующие состояние и готовность единственной ракеты. Стукнул пальцем по колпачку над кнопкой запуска. Хотелось улыбаться, глупо, во весь рот, не от большого веселья, а чтобы как-то дать выход кипению адреналина в крови. И почему-то в ушах отчетливо зазвучало что-то из Вагнера, хотя Фирсов никогда не испытывал большой симпатии к классической музыке.

Вибрация усилилась — пилот добавил оборотов на двигатели. Машина едва заметно дрогнула, затем снова, но сильнее, будто готовилась к прыжку. Это Костин проверял тягу и отрыв.

— Проверку закончил, — сообщил пилот отсутствующему диспетчеру. — Антенна?

— Желтый индикатор, — отозвался Фирсов. — Люк закрыт.

— К вылету готовы. Эй, попрыгун, ты там живой?

Последнее, очевидно, относилось к Матвею, который занял место в подвесном контейнере. Диверсант отозвался после короткой паузы и невнятного шуршания — наверное, уже надел кислородную маску, чтобы не тошнило от вибрации. Несколько слов прозвучали неразборчиво, но видимо они вполне удовлетворили летчика.

— Открыть створки, — скомандовал Костин.

Лопасти двойного винта размылись, превращаясь в мутные круги. Потоки воздуха швырнули мусор и всякую мелочь к ребристым стенам. В защищенной кабине и наушниках Фирсов чувствовал лишь успокаивающий фоновый гул, как в самолете с хорошей изоляцией, зато снаружи пронзительный режущий свист гулял под сводами ангара.

«А коньяк то и не разбили!» — запоздало вспомнил Фирсов.

Дурная примета — уходить в боевой вылет без ритуала. Очень дурная, а вертолетчики суеверны. Но что уж теперь… как пойдет, так пойдет.

Тело покоилось в антисептическом геле, который охлаждал, расслаблял, парализовывал мышцы, устраняя эффект конвульсий, а также создавал ощущение невесомости, очень полезное для абстрагирования и концентрации. На деревянном поддоне (Мохито неизменно веселило это сочетание современной технологии с четырьмя досками на гвоздях) неярко светил экран контрольного терминала и матово поблескивала конденсатом холодная черная емкость с двойной дозой «химии».

Граф уже завис в пограничной зоне, когда мозг частично синхронизировался с электроникой, но человек все еще видел, чувствовал и сохранял моторные функции. Большинство взломов происходило именно на тонкой грани двух реальностей. Большинство… однако, не все, потому что была еще одна ступень, шагнуть на которую могли только избранные. Этот шажок сейчас и предстояло совершить. Максим коротко помолился и натянул шлем, совмещающий сложную сетку электродов и не менее хитрую систему принудительного охлаждения хрома в черепе.

Чтобы подняться к высотам числовых операций, требовалось соединять нервы и электронику, а дальше, как в сказке, мертвое старалось убить живую плоть. Перегрев был главным ограничителем и врагом любых приращений, физической константой, которую нельзя отменить, но можно обмануть — очень дорого. И очень опасно. Как специалист высочайшей квалификации Максим знал, что большинство архитекторов погубили не пули агентов, а гипотермия мозговых тканей, то есть собственное оборудование. И большинство приемов числовой борьбы строилось на том, чтобы «разогнать» аугментации противника, повысив теплоотдачу, вынуждая либо прекратить взлом, либо идти на сумасшедший риск.

Максим был в курсе новейших разработок, которые предполагали еще более глубокое сращивание нервной системы и хрома, замену крови синтетической жидкостью с функциями хладагента и наконец, помещение мозга в полностью искусственную среду. Но архитектор искренне надеялся, что уйдет на пенсию до того как смелые и прогрессивные эксперименты станут рядовой технологией. Даже если чудеса науки снизят вероятность того, что после очередного взлома тебя достанут из ванны в виде бормочущего идиота.

Кожу головы покалывало, едва заметные судороги прокатывались по мышцам ног. Если бы не гель, тело архитектора уже колотила бы непрерывная трясучка — побочный эффект электростимуляции. Требовалась все большая концентрация, чтобы удерживать сознание на грани перехода во вселенную чистой информации.